January 26th, 2004

История про послесловие (I)

Всякой вещи нужно предисловие, послесловие, комментарии, многословие и суесловие. И непонятно, где кончились буквы и началось всё остальное. Поэтому я расскажу про грустного сказочника, у которого учился.

…Я это ясно увидел и решил закончить этот пергамент. Закончим его внезапно, как внезапно кончится когда-то и наша жизнь.
Юрий Коваль.

Итак, это грустная история про Путь и Шествие, пергаментное путешествие и сошествие ангелов. В ней слишком много горечи.
Настоящие книги – это истории про путешествия. Путешествия очень любят дети - занятие это интересное и немного страшное, а дети ещё не разучились бояться. Бояться - это ведь тоже наука.
В богатых странах люди начинают путешествовать тогда, когда накоплены деньги, но детство далеко позади, тогда, когда оно мыльным пузырём вылетело из памяти. Все континенты полны стариков и старух, вытягивающих черепашьи шеи. Они разглядывают мир в просветлённую оптику своих видеокамер. Эти странствия почти безопасны. но это чужие непонятные путешествия.
Наша традиция иная. Мы путешествовали в детстве - по джунглям и пустыням. Сорок тысяч непонятных единиц измерения под водой и десятки понятных дней вокруг света и ещё сколько-то по направлению к Луне. По стране таинственных трав, и вместе с Незнайкой - в страну капиталистических коротышек.
Я сам путешествовал на электрическом поезде по книжной странице. Вёз с рынка в мешке поросёнка, который потом окажется псом.
Путешествовать можно было только в книгах, но мы читали верные книги.
Коваль был правильным путешественником.

Извините, если кого обидел.

История про послесловие (II)

Итак, Коваль написал книгу «Суер-Выер» - про то, как все мы отправились в плавание, в путь в море среди островов, что барахтаются как фрикадельки в супе. Как настоящая книга странствий, она недописана, или кажется недописанной. Как правильная летопись путешествий, пергамент говорит многозначительным языком, в котором есть клетчатые звуки и жаренные запятые, кабанчики вокабул и серпилии пальм. Там есть усечённые звуки, клещи-хваталки, грубоидальный ромбодендрон и равноапостольские братья.
Это не детская книга, эта книга для несостарившегося читателя. И именно потому что это такая книга, она полна непонятных слов и по-разному понимаемых суждений.
У Коваля есть ученики. Сравнивать их с учителем бессмысленно - учеников и учителя не сравнивают. Они разные, другие. Они непохожи на учителя и непохожи друг на друга.
Я тоже числюсь учеником, хотя я был не учеником, а примазавшимся. В первый раз я совершал путешествие к Ковалю так же, как совершал вояж в Берн примазавшийся к разведке профессор Плейшнер. Меня встречали с паролем у высотного здания, потом вели мимо длинных труб с говном - вдоль набережной. Дверь отворялась, и я оказывался на лавке. Нет, не на лавке - в сказке я оказывался, вот в чём дело. Надо мной висел какой-то кабан. Это был страшный оранжевый кабан, что рыл копытом землю.
Там, на лавках, читали сказки и стихи. Я тоже читал, но это неинтересно: сказки мои были кривы и предназначены для внутреннего употребления.
Путешествия Коваля сгущались из воздуха. Однажды в его мастерской ко мне подошла женщина и, посмотрев на мою чадящую трубку, сказала:
- Я работаю в журнале. В редколлегии у нас есть Буратино и Чипполино. У нас есть Дюймовочка. По-моему вы капитан Врунгель.
Дома я проверил паспорт. Я не был уверен в том, что там написано.
В этом была сила Суера и Выера, фрегата «Лавр Георгиевич» и правильных путешествий, про это написана последняя книга Коваля.
Пергамент «Суер-Выера» - это кроки. Кроками называется рисунок, замещающий карту. Карт для путешествия по жизни нет, их нужно рисовать самостоятельно.


Извините, если кого обидел.

История про послесловие (III)

Я говорю, что это путешествие с привкусом горечи, потому что, остановившись, сразу тянет посмотреть назад. На одном из островов попадают сказочные путешественники к девушке с персиками.
- Да, да, - говорит капитан. - Та самая. С персиками.
И на краю её стола видно прошлое и будущее.
«Мы призадумались, и я внимательно глянул туда, в даль стола. Кажется, там было и прошлое. Поначалу я видел только стены и зеркала, реки и фрегаты, вдруг Лаврушинский переулок, ресторан-поплавок возле кинотеатра «Ударник», трамвай на Малой Пироговке, Хоромный тупик, толпы, толпы, кто-то читает стихи».
И этого времени больше не будет. Впрочем, грустить о прошлом - занятие преступное.
Потом Коваль исчез. Я думаю, что он уплыл на самом лёгком фрегате в мире. Он ушёл на нём по Яузе, никем не замеченный, и отправился в плавание к Островам.
Среди прочих книг остался «Суер-Выер».
Были ещё его дневники, написанные для себя, совсем не предназначенные для детского чтения. Какие к чёрту дети, когда там написано про Ялту: «Прогулка по набережной без всякого сомнения, - всегда любопытна. Вот курортные молодцы шастают взад-вперёд, глазами излавливая девиц. Да немного ныне на свете девиц – так, не поймёшь чего шандалит по набережной – и недоростки, и переростки, и откровенно поблёкшие бляди». Да и ещё рисунок с автографом: «Вот и девки, ждущие женихов». Такие, однако, толстопопые. Какие уж тут, к чёрту рекомендации для детского чтения.
Но, между тем, это детская книга. Не потому что она написана детским писателем, который кисточками и карандашами собирает детскую картину мира, когда всё под рукой – вот бабочка пролетела, вот жучок ползёт, вот дядька в валенках, а вот собака писает, а вот тётка с сапогами через плечо. Сапоги верёвочкой связаны, чёрные. Страшные!


Извините, если кого обидел.

История про послесловие (IV)

...Впрочем, про сапоги, кажется, это я придумал. Но дело не в них, дело в том, что Коваль глядел в мир не через маленькое отверстьице для крохотных жучков, а так, невооружённым взглядом. Широко распахнутыми глазами. Внимательно.
И литературную жизнь, он, кажется, воспринимал будто мальчик со стороны – глядя по-доброму, не научившись занудной науке литературной злости.
Вот Ковалю очень нравился критик Владимир Лапшин, он к нему относился очень нежно и уважал. И вот однажды он вышел с Бэлой Ахмадуллиной из главного корпуса писательского заказника «Переделкино. «Вдруг встретился Лакшин.
- Добрый вечер, Владимир Яковлевич, - сказал очень дружелюбно.
- Здравствуйте, Бэлочка, - ск. Вл. Як.
Б.А. повела плечами:
- Простите, не будучи представлена…
- Да ведь это… - засуетился я, - …
- Не знаю, не знаю… - сказала Б.А.
- Напрасно вы так, - сказал я попозже. – Он – добрый человек.
- Но о нём плохо писал Солженицын, - заметил Андрей Битов, бывший с нами.
- Видимо, это я и имела в виду, - ск. Б. А.».

Коваль всё время ошибался в этой игре. Например, он как-то по-детски хотел Государственную премию. Большой печальный Коваль очень хотел Государственную премию, а ему её не дали. На кой хрен она ему была нужна, совершенно непонятно. Но он по-детски очень её хотел.
И вот устроили какое-то собрание по выдвижению, разные люди говорили о нём правильные хорошие слова.
Говорят, потом одна поэтесса, сочинявшая пионерские речёвки, кричалки и вопилки, позвонила какому-то начальству и попросила прекратить это «нескромное мероприятие» Так одним движением пальца в наборном диске, она одним махом разрушила этот карточный домик.
И не дали Ковалю никакой премии. Так и остался он негосударственным. Это очень обидно, потому что государству это стоило мало, а человеку - радость. Немного в общем, человеку нужно.

Извините, если кого обидел.

История про послесловие (V)

Коваль был особенным человеком, будто выдернутый из не настоящего, а придуманного поэтами Возрождения. Если этого никто не сказал, так я скажу. Суть этой мысли заключается в том, что в нём сочетается живопись, гитарная струна, стихи и проза. Ну ещё охота сочетается… И ещё что-то, а потом ещё что-нибудь можно вспомнить. Он занимался всем. И никакое из этих занятий не было в ущерб другому. Вот в чём дело.
Однажды Коваль, проснувшись ночью, чтобы попить молока, написал стихи:

Однажды я попал в страну,
Где Таракан бодал Луну,
А Солнце плакало и пело.
И долго жил я в той стране,
Верхом катался на Луне
А у неё внутри скрипело.

Там королём Сибирский Кот,
Он каждый вечер ест компот,
Сидит на троне, свесив ножки.
И с контрабасами в руках
Вокруг сидят на сундуках
И Моцарта играют кошки.


Это, видимо, к нему ночью приходил ангел. Удостоверится в правильности сочетаний.


Извините, если кого обидел.