January 21st, 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLV)

«Алко» неутомимо пробирался вперёд, карабкался на крутые волны и падал в водяные пропасти.
Да уж, мы сильно изменились во время нашего путешествия – например, боцман Наливайко перестал бриться, а я, наоборот, начал.
Всадница без Головы всё реже теряла голову. Конь её давно не валялся, и на одном из встречных островов был подарен индийскому принцу. Тот долго смотрел дарёному коню в зубы, плевался, лопотал что-то, но подарок принял.
Однажды ночью я вышел на палубу. Надо сказать, что мы все стали очень странно спать – половина команды спала в обнимку, некоторые спали под мышкой, другие насмарку. Я же мучался бессонницей. У нашей зенитной пушки я увидел огонёк сигареты.
Это был Кондратий Рылеев. Мы помолчали дружески часа полтора. Вдруг Рылеев сказал:
- Эге! - и уставился в черноту ночи.
Я уставился туда же.
- Знаешь кто это? – спросил Рылеев совершенно риторически. – Это «Ползучий Нидерландец», корабль, который принадлежал раньше Брэнду Фоккевульфу, что ходил под парусами даже ночью, за тридцать три месяца от Батавии до Амстердама. Потом «Ползучего Голландца» купил путешественник Ван Страатен и с доброй надеждой задул в мыс Горн. Но спонсорами путешественника была сталелитейная компания и они ему склепали паруса из железа. И вот, поскольку их спустить нельзя, они до сих пор плавают по морям и по волнам.
Я вздохнул. Мне было жалко нидерландцев.
Между тем, нидерландец приблизился к нам и пошёл борт в борт. Прямо напротив нас на его палубе, рядом с огромными бочками, сидел маленький человек в комбинезоне. Нос его был красен, а борода – седа.
- Я конопатчик Абрам Клабаутерманн. В бурю сижу на мачте. А сяду на рею – жди беды.
По палубе, впрочем, сновали и другие члены экипажа, но они не обращали на нас никакого внимания.
- Да, есть в этом некоторая неловкость, - согласились мы. Наконец, нам надоело перекрикиваться, и достав бутылку рома, мы полезли в гости. Носоглоточный Храповицкий, что нёс собачью вахту, посмотрел на это неодобрительно, но ничего не сказал.


Извините, если кого обидел.

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLVI)

Два корабля шли вровень, полная Луна путалась в снастях то одного, то другого. Конопатчик рассказывал нам матросские байки про «Ноев ковчег» и «Титаник». И нам начало отчего-то казаться, что лучи нашей судьбы уже начинают собираться в фокус. Мы с Рылеевым думали, что матросы чужого корабля сделают нам замечание. Но, эти непостижимые люди, погруженные в размышления, смысл которых мы не могли разгадать, проходили мимо. Прятаться от них было в высшей степени бессмысленно, ибо они упорно не желали видеть нас.
Вдруг он шикнул на нас. На палубе появился чужой капитан в широкополой ковбойской шляпе. На нём был широкий рваный цирлих, подпоясанный широким ремнём. На ремне, в жёлтой кобуре, болтался манирлих. Отчего-то стало понятно, что он нам не будет особенно рад.
Так и выходило.
- Вы нашего капитана не трогайте, у него жена утонула, - предупредил Клабаутерманн.
- Надо спрятаться, - согласился Кондратий Рылеев.
Конопатчик с этим согласился и побежал куда-то по своим делам.
- А что ж не спрятаться, давайте спрячемся, - сказал и я. Едва успели мы начать подыскивать себе убежища, как звук шагов рядом заставил нас ими воспользоваться.
- Я, пожалуй, как советуют книги, спрячусь в этой бочке, - решил Рылеев и полез в бочку из-под яблок.
Мне досталась бочка из-под солёных огурцов. Дух в ней стоял тяжёлый и было довольно сыро.
Рылееву повезло больше – бочка у него была уютная, и он тут же забормотал:
- Для того, чтобы услышать что-нибудь интересное, нужно хорошенько спрятаться.

Извините, если кого обидел.

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLVII)

Я совершенно не понимал, что мы тут можем услышать, и, к тому же, меня тревожило другое обстоятельство. Ну, как сейчас отвернёт Храповицкий с курса, и будем мы с местной нидерландской командой по гроб жизни общаться. Мимо моего укрытия тихой, нетвердой поступью прошел капитан. Лица его я разглядеть не мог, но имел возможность составить себе общее представление об его внешности, которая свидетельствовала о весьма преклонном возрасте и крайней немощи. Колени его сгибались под тяжестью лет, и все его тело дрожало под этим непосильным бременем. Слабым, прерывистым голосом бормоча что-то на неизвестном мне языке, он подошёл к палубному ларю, где были свалены в кучу какие-то диковинные инструменты и полуистлевшие морские карты. Вся его манера являла собою смесь капризной суетливости впавшего в детство старика и величавого достоинства бога.
- Главное, прислушаться. А там наверняка что-нибудь будет. Мы узнаем страшные тайны… Ну, или какие-нибудь не очень страшные тайны. Так в книгах пишут: если залез в бочку на палубе, то это обязательно произойдёт, - говорил образованный Кондратий Рылеев.
- Кондратий, а как вы к нечистой силе относитесь? – спросил я громким шепотом.
- Никак не отношусь. Что я, висельник какой?
- Не в этом дело. Вот на кораблях ведь тоже корабельные привидения есть, делу не полезные, а имуществу и личному составу очень даже вредные.
Вон адмирал Ушаков на всех судах эскадры сам кадилом махал.

Извините, если кого обидел.

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLVIII)

- Это совершенно не важно, - перебил меня Кондратий Рылеев. – Я слышу Пустой Звук.
Я высунул голову из бочки.
Чужой капитан, одетый в дурацкий затрапезный цирлих, запрокинув голову, тихо выл на луну.
Мы ждали Пустого Звука, и вот он пришёл. Никто из нас не знал, каков он на слух, но тут мы сразу поняли, что это он.
- Вот, блин, - охнул издали Носоглоточный Храповицкий вдали. Видать, он тоже прислушался.
Действительно, Пустой Звук плыл над нами, завораживая, обволакивая и облекая нас. Пустой Звук нёсся над кораблями и летел к Луне. Всё садилось на свои места, направления вставали в пазы, пунктиры превращались в линии, когда мы слышали Пустой Звук капитанского воя.
Нам сразу стало понятно, что теперь «Ползучий Нидерландец» будет следовать за нами, и вместе мы достигнем Золотого Сруна. Объединив усилия, мы достигнем его, да.
И тогда мы тихонько запели нашу песню.

Как алконавты в старину,
Спешим мы, бросив дом,
Плывем, тум-тум, тум-тум, тум-тум,
За Золотым Сруном…

Сначала, невесть откуда узнав слова, её подхватила чужая команда, потом Носоглоточный Храповицкий, а затем и проснувшиеся наши товарищи.
Солнце золотило океан, готовясь вылезти из восточной розовой полосы. И мы полезли по верёвке обратно к себе на палубу.


Извините, если кого обидел.

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLIX)

По случаю праздника объединения мы решили сделать приборку. С «Ползучего Нидерландца» с восхищением смотрели за нашими подвигами.
За борт был сброшен весь мусор. Впрочем, мусора не хватило, и за борт отправилось так же огромное количество полезных вещей. Были отчищены с палубы макароны по-флотски и выкинуты прочь окурки, забившие шпигаты.
Внезапно наш ударный труд прервал мрачный Капитан. Он навис над нами, как грозовая туча над жнивьём, что так часто изображают пейзажные лирики.
- Кто забыл топор у компаса? – сурово спросил Капитан.
Наступила долгая, как девичьи ноги, пауза. Мы знали, что такой вопрос можно задать только тогда, когда рушится всё и наступает великий час философии.
- Я, - виновато развёл руками Себастьян Перейра.
Мы вспомнили, что именно Себастьян резвился с топором, подобранным на острове Развивающихся Дикарей. Не сказать, что мы сразу ободрили нашего Лоцмана. Только Кондратий дружески хватил его веслом по спине.
Но горевать было как-то бессмысленно. Всё равно непонятно, где мы теперь находимся. А если неясно, куда плыть, то не страшно и находиться неизвестно где.
Мы решили не убирать топор от компаса и продолжить плавание в прежнем направлении.
Через несколько дней мы увидели сильно изрезанный берег.
Мы шли вдоль него галсами. «Ползучий Нидерландец» приближался к нам в тёмное время суток, а днём неразличимой точкой маячил на горизонте.


Извините, если кого обидел.

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLX)

Наконец, в самый ответственный момент, когда нервы натянулись как жилы, а неизвестность выпала в осадок, Капитан прошёл в каюту и отворил капитанский шкаф.
В шкафу висела аккуратно отглаженная рубашка – та самая, в которой он родился много лет назад.
Капитан облачился в неё и стал просто рубаха-парень. Затем он достал из ящика стола председательский колокольчик.
Колокольчик дрогнул и зазвенел всеми цветами радуги.
И мы поняли, что лёд тронулся.
Первым признаком потепления появились мухи. Может, конечно, у нас что-то протухло, но хотелось верить в лучшее. Одна из этих мух нас перекусала. Часть экипажа нас заснула, а часть начала веселиться и играть как дети.
Мы витали в облаках и строили там замки. Но радость была не беспочвенна – то был не знак, а знамение.
И действительно вечером того же дня мы достигли искомого берега. Мы достигли того места, где уже были видны берега Ставриды, колосились горы этой невиданной страны, набухали её почки и цвели её озёра и реки. Наш труд пропал не даром.
Там, невидимый ещё глазу, ждал нас Золотой Срун, сам не ведая того.
Берег был всё ближе. Скоро стало видно, что на этом берегу стояла Коломенская Верста, цепляясь за облака. На ней, однако, не было никаких явных цифровых обозначений.


Извините, если кого обидел.

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXI)

...Капитан задумался.
- Скажите, Кондратий, - спросил он, окончив задумываться и раздумав, - кто, по вашему мнению, тут живёт?
Рылеев, впрочем, спал. Себастьян Перрейра, решив снова послужить обществу, вынул у него из-за пазухи изящный сафьяновый томик и прочитал вслух:
- Племена, эти многочисленны и загадочны, как население Средиземья. Местность подальше на этнографических картах заляпана зелёным помётом точек, означающим редкое население. Севернее живут нганасаны, южнее на карте красные кружки кетов, тех, что зимой в окна землянок вставляли льдину. А вот эвы, живущие также и в Китае топают оленьими камосами по серому цвету карты.
«Их обеспеченность оленями была невелика» - скорбно вздыхают о них справочники. Ламуты и сами называющие себя «орочель», что значит «оленные», имеют в загашнике, за плечами и в сундуке культ медведя, тайги, огня воды и солнца. Многочисленные долганы, селькупы, ворочаются сейчас ближе к нам. Жёлтый цвет на моей карте присвоен племенам даргинцев и шорцев. Есть тут и каргасы. Языки их всех спутаны и исчезающи - как исчезающи они сами. Сгинувшие от болезней сымско-касские кеты, что осенены крестом, но духи и дух анимизма до сих пор гуляют над их лесами, дымной памятью об исчезнувших. Около большого озера карта окрашивается салатным цветом – цветом ленточек на ветках близ священных мест - родников и камней.
И повсеместно здесь отмечены в проживании люди, называющие себя русскими, народность, куда более загадочная, чем маленькие ежи, притворившиеся северными оленями.
Мы переглянулись с гордостью.
Переглянулся даже Себастьян Перрейра, решив отныне навсегда зваться Егоровым. Или, хотя бы принять двойную фамилию.

Извините, если кого обидел.