October 2nd, 2003

История про Нагибина №1

Вот, пожалуй я теперь про Нагибина расскажу - а то никто уже и не помнит, кто это такой.
Первым воспоминанием - зимнее чёрное стекло, за которым утро, обремененное уроками, мерное чтение вслух истории о «маленьком человечке в разношенных валенках, чиненой, небогатой одежде, сына погибшего за родину солдата и «душевой» нянечки, чудесном гражданине будущего».
Это странный мир, ушедший безвозвратно вместе со всеми своими атрибутами - тетраэдрами, наполненными бесцветным молоком, лязгом гусениц по кремлевской брусчатке, космосом, поисками дублёнок... В нём серьёзно велись диспуты о любви и дружбе - с непременными цитатами из Толстого.
Толстой как классик вообще часто цитируем: «Посереди поляны в белых сверкающих одеждах огромный и величественный как собор, стоял дуб. Казалось, деревья почтительно расступились, чтобы дать старшему собрату развернуться во всей силе. Его нижние ветви шатром раскинулись над поляной. Снег набился в глубокие морщины коры, и толстый, в три обхвата, ствол казался прошитым серебряными нитями. Листва, усохнув по осени, почти не облетела, дуб до самой вершины был покрыт листьями в снежных чехольчиках». Прямым продолжением: «На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берёз, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой берёзы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанную корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами...».
Вот связь. Всё одно к одному, вот и лету конец, лист осенний летит как разлуки гонец...
Вот русская классика - ведь тот рассказ 1953 года был напечатан под одной обложкой с Жилиным да Костылиным, с Филлипком, и с корреспондентом деревенского дедушки.

История про Нагибина №2

Потом настала пора разрешённой клубнички – она появилась в первых дорогих магазинах и в разрешённом видео – тогда настала любовь вождей... На нагибинских обложках действительно стал улыбался мятый и уже безвольный старик с пятью сердечками на колодке - вместо звёзд. Старик улыбался, будто и вправду о нём. Да нет. Какая там любовь вождей! Зачем это, куда…
Катапультист Гущин, с которым навсегда соединена улыбка, мягкая ирония Баталова. Печальный влюблённый, реинкарнированный в маленького синего лягушонка. Любовь к отцу, дружба, похожая на родственную любовь – вот чем покупал Нагибин интеллигента, стосковавшегося по высокому.
Вожди злобно притаились на его новых страницах. Вот, вот, вот бесполым пупсом - Гитлер, вот, с его, Гитлера, портретом, Сталин-фетишист. Так на рекламном снимке длинноногая красавица облокачивается на ксерокс. В последнем вряд ли кто увидит эротический предмет. Всё это было лишнее. Лосиха, умирающий отец, Кваренги, Соловки, лягушка, любовь вождей - вычеркни лишнее в ряду. Безошибочно. Несмотря на нарисованного купидона.
Нагибин стал первой советской сентиментальной классикой. О чувствах, дотоле рассматривавшихся функционально, сытый писатель написал так, будто они и есть самые главные. Это открытие поразило многих.
Причём открытие было сделано на виду, людям о нём было доложено простым понятным языком. Вот мужчина, вот женщина - они будут любить. Поэтому страдать. Быть духовным лучше, чем богатым. Знать свою историю хорошо, она интересна.
В «Зимнем дубе» молодая учительница просит класс привести примеры имени существительного.
- Кошка, - отвечают ей.
- Правильно, - сказала Анна Васильевна, сразу вспомнив, что в прошлом году первой тоже была «кошка».
Чувство того, что сейчас тебе скажут то, что ты знаешь, отсутствие неожиданного - главный признак настоящей сентиментальной литературы, иногда называемой массовой. А этой литературы в России писали мало. Русский писатель, норовил заделаться то философом, то историком, и обязательно - пророком.

История про Нагибина №3

Итак, всё это есть и у Нагибина, есть в нём неожиданные открытия.
Вот плывут два странных приятеля на Соловецкие острова. Один приспособлен к жизни, другой - раненный на войне, обойдённый семейным счастьем, нахохленной белой вороной редактирует чужие стихи. Вот он путешествует - чуть ли не первый раз в жизни. Глядя на холодную воду Белого моря, он начинает чувствовать родство с митрополитом Филиппом - вполне в духе другой повести - «глядя на реку... можно было подумать, что столетия, отделяющие нас от незабываемого июньского утра 1215 года и мы... в платьях из домотканого сукна... Медленно отплывают тяжелые разукрашенные лодки... Медленно прокладывают они свой путь против течения, с глухим стуком ударяются о берег маленького острова... ...Иоанн сходит на берег, мы ждём, затаив дыхание, и вот громкий крик потрясает воздух, и мы знаем что большой камень (тут приходится выдать национальность автора.) английской свободы прочно лёг на своё место». Персонаж, отождествивший себя с современником исторического события тоже путешествовал не один. В лодке с ним были ещё два приятеля и собака.
Но англичанин писал о своей истории, не менее кровавой, чем русская, с лукавой иронией относился к пафосу исторических событий. Дальнейший текст таков: «Я сидел на берегу, вызывая в воображении эти сцены, когда Джордж сказал, что я уже достаточно отдохнул и не откажусь принять участие в мытье посуды».
Нагибин пишет иначе. Он пишет серьёзно. Герой измерен, взвешен, обсчитан и упакован. И оттого внимательным читателем признан очень легким.
Но, откуда ни возьмись, в повествование вламывается сон одного из двоих, засыпание в душном пространстве корабельной каюты?! Вот умащивается герой на узкой койке, закрывает глаза (я вижу это, вижу, как меняется лицо засыпающего человека)... И сразу вспоминается другой, принадлежащий уже не памяти автора, а моей - зек-бесконвойник, засыпавший так же, по старой привычке не веря в спокойный или долгий сон. Откуда ни возьмись, взялись щемящие душу строки об отце, живущем в ссылке, хватающемся за рукав сына, старике, избитом жизнью? А ведь не дай Бог никому видеть, как бьют его отца. Вдвойне не дай Бог переживать снова - над листом бумаги.
У Нагибина есть очень сильное место в автобиографической повести, когда он говорит о пустой, заваленной бездомными документами, документами, потерявшими хозяев, Москве октября - 1941 года. Будто вдруг писатель махнул рукой на благополучие и прежний свой успех, дескать, чёрт с ней, с классикой, живем однова - слушайте, что скажу!
За этой книгой был литературный скандал, какая-то невнятная перепалка, о которой никто не помнит...
Новому русскому классику не до этого - он уже ушёл туда, где на лесной поляне сияет красотой зимний дуб.
Потом, впрочем, напечатали дневник этого удачливого писателя, и в нём-то...

История про Нагибина №4.

...Итак, напечатали дневник этого удачливого писателя. Нет, дело тут не в разного рода внутренних трагедиях, которых у каждого человека полно, а у писателя - тем паче. Просто народное сознание предполагает для профессии этого рода многочисленные страдания, может быть колючую проволоку, петлю, смерть под забором. Как сказал старый зек полуобморочному Синявскому - «не тужи, писателю и умирать полезно». Нужды нет, что писателей у нас было (и есть) много, может, больше, чем у иных народов. Один из них, по словам другого, бил жену велосипедным насосом. Это мелкая, но запоминающаяся онтологическая деталь.
Поэтому странным кажется Нагибин, спокойно признающийся в кутеже и в наличии личного шофёра.
Давид Самойлов, в своих воспоминаниях говорил об этом жанре так: «Воспоминания пишут по многим причинам. От одиночества и ощущения гибели, как пишут записку на тонущем корабле и, запечатав её в бутылке, вверяют волнам бурного моря, авось и прибьётся к какому-нибудь берегу последний вопль о кончающейся жизни. Пишут свидетельские показания о событиях, чтобы распутать клубок неправды, а то и ещё больше запутать его. Пишут из любви к повествованию и от скуки. Пишут из тщеславия - объяснительные записки о собственной личности, направленные суду потомков. А на деле получаются саморазоблачения, ибо нет ничего наивнее и откровеннее, чем люди, склонные к самолюбованю».
Из вот появился дневник Нагибина, больше похожий на мемуары, ибо сам автор отредактировал его и готовил к печати.
Получилась книга странная и страшная. В ней писатель проговаривается - и именно это страшно. Там больше всего он пишет о заграничных командировках, выездах-невыездах. «Так всё-таки почему меня хотели лишить Брейгеля и Тинторетто, жирных венских скворцов, горячих колбасок с жёлтой горчицей и общества симпатичных людей?». Этот упрёк обращён не то к чиновникам, не то к мирозданию. Он сам признаётся: «Причина моей нынешней художественной продуктивности во мне самом, а вовсе не в сценарной замороченности, редколлегиях, самотеке, возне с молодыми авторами и назойливости так называемых друзей. Я сам источник суеты, придумываю себе неотложные дела, липовые обязательства, лишь бы не заниматься тем единственным, для чего родился: писать рассказы». Первая цитата короче, но она убийственней. В ней объясняется существование барьера, преодолеть который было невозможно.

История про парность задных.

Ну, наконец-то. У всех были пары - вот у Лейбова был Ольшанский. И у Ольшанского был Лейбов. И у evva была какая-то пара. Или она пара была. Тьфу, я запутался. У всех всё было, у всякого катода - свой анод. Только у меня не было, хоть я и любил всех. (По логике дела, все могли навалиться на меня гуртом, но никто не решил наваливаться). Ну, а протом нашлась такая девушка из Тольятти под названием ronny_ . Правда, пара у меня была несколько недоделанная, надулась, назвала меня мудаком, да и сгинула.
Правда, перед этим она почтила меня персональным письмом, загадочным, как дзен (сегодня всё вокруг напоминает мне дзен, видимо, потому, что я писал про Дэвида Митчелла). Письмо, впрочем, чудесное - "О Великий! Прощайте! Мне бесконечно жаль. Свежесть - она не бывает вторая... Блядь, еще бы чуть о других думал - цены бы тебе с твоими простынями не было."- ну, и тому подобное далее. Я сразу вспомнил, чудесную историю - при Государе императоре Александре III в кабаке напился солдат Орешкин. Ну, натурально, начал буянить, бить посуду и ругаться скверными словами. Ему начали тыкать пальцами в портрет Государя на стене, успокаивать, но Орешкин орал, дескать, плевал я на вашего Государя! Его, естественно, арестовали и, доложив по начальству, завели дело об оскорблении Его императорского величества. Дело было доложено самому Государю, и ознакомившись с ним, тот начертал на титуле: «Дело прекратить, Орешкина освободить, но впредь моих портретов в кабаках не вешать. Передать Орешкину, что я на него тоже плевал».

Upd. Сердце моё разбито, мне открыли глаза - это не моя пара. Оно ещё и не девушка. И пишет о себе так: "Я абсолютно свободно гуляющий кот - смотрю - нравится, включаю и читаю. Разонравилось - вычеркиваю. Вот тока что вежливо попросил Чингизида спрятать его простыни под кат - не спрятал. Больше он не будет иметь счастия быть прочитанным мною".