February 5th, 2003

История про то же.

После первой гражданской, то есть после той гражданской войны, которая долго была единственной, Виктор Шкловский сказал фразу, которую я повторяю многократно: "Много я чего видел, а впечатление такое, что был в дырке от бублика. А война состоит из большого взаимного неумения".
Итак, романтиков повыбили быстро - их знания ограничивались школьной сборкой-разборкой автомата Калашникова. Им на смену пришли местные жители, и профессионалы - лётчики и танкисты
В городе происходит другое. В городе происходит перемещение экстремизма в эстетическую жизнь, потому что даже политика - это шоу.
Придумать сейчас что-то новое в искусстве очень сложно. Даже, кажется, что всё уже придумано - об этом уже сказано. Поэтому людей, делающих в нём карьеру часто посещает мысль, что можно что-то разломать. Заменить слова действием или информационным поводом. Это очень помогает нравиться - толпе, товарищам, девочкам. А девочкам это помогает встать в один ряд с мальчиками. Чем обречённее дело - тем лучше, хотя потом наступает всё тоже - взаимное неумение и продажа. Причём, каждый раз революция называется последней и заключительной.

Опять история про то же самое.

Убивать и мучить людей из соображений политических или эгоистических, в деревне или в городе, ничем не лучше, чем убивать их на войне.
Романтики в экстремизме нет - это коммерческое предприятие. И современная революция - коммерческое предприятие. марксовы законы неколебимы в этой лакуне, где гексоген стоит дешевле героина. Правда, подсесть на него сложнее. Но, зато, и соскочить с этой иглы тоже невозможно.
Одноразовые мальчики, участвующие в современной революции - это политический капитал, тот, что по сути является экономическим. Он приносит прибыль.
Западное общество давно научилось превращать терроризм в изящное зрелище - это прибыль на романтизме. Левацкая книга может очень хорошо продаваться, она безопасна, как вирус гриппа для уже переболевшего человека. В конце шестидесятых, в семидесятых годах она еще давала обострение, впрочем, несмертельное.
В России ситуация иная - прививки от левацкого экстремизма она не получила. Он еще вполне романтичен, его эстетика, слава Богу, давно проверялась кровью по-настоящему.

История про Мерля и Цветкова

...А я помню младшего Алексея Цветкова, о котором идёт речь, лет пять назад. У него было столько волос, что иногда он делал из них на столе подушечку и спал, положив на неё голову. Был он малого роста. За ним волочилось придуманное наречие "контркультурно" - замена слову "клёво", знак наивысшего одобрения. Подмышкой был зажат Маркузе. Говорить с ним было интересно.
Много лет назад мы с университетским приятелем читали роман Мерля "За стеклом" - единственное произведение, которое можно было прочитать о 68-годе, о гошистском мордобое и западных леваках. Тиража этой книги, будто в пособии для служебного пользования, указано не было. Это было странное чтение. Чужая жизнь, полная политических событий, казалась сказкой в нашем безвременье. Я вспоминаю об этом потому, что до сих пор о западных левых у нас весьма смутное представление - несмотря на то, что переведены уже десятки книг о них, книг художественных и научных.

История про выбор

Тогда, двадцать-тридцать лет назад люди взрослые на контркультуру смотрели с недоумени-ем. Де Голль говорил про гошистов: "это мальчики, которые не хотят учить уроки". Де Голлю потом пришлось уйти в отставку, а общество переварило левые идеологии.
Русский бунт переварить невозможно.
Сначала молодые люди делают революцию, предварительно романтизировав этот процесс. Мы теперь знаем, что она делает с ними. Сначала их кончают в оврагах, яростных и непохожих - их убивает тот революционный народ, во имя которого они сами убивали сатрапов. Если они выживают, то их убивают потом - гиблой работой на лесоповале или пулей, если они слишком информированы.
Размышления о революционной целесообразности унылы и скучны, если происходят в бараке. Там уже никто не восхитится давней фразой поэтессы Витухновской: "Незачем знать врага в лицо, когда ему можно стрелять в спину". Там не до эстетики.
Русская литература как бы поставлена перед вызовом. Капитализм нехорош, система политической и персональной корректности внушает опасения, и, вместе с тем радоваться насилию нечего.

История про Витухновскую. Первая.

В пору моего знакомства с ней, Витухновская неясным образом была связана с национал-большевистской партией. Не то дружила, не то враждовала с ней. Не то просто принимала чьи-то ухаживания. Понять это было невозможно.
Важнее была другая мысль - мысль о норме. Не о той, о которой часто говорили тогда, не о романе, где норма в кавычках. Одна женщина, сказала мне как-то: "Я не настоящий писатель - уж больно я нормальная". Она оказалась права. Мне нравилась мысль о норме, о нормальной жизни - в противовес хеппенингу. Собственно мысли - в противовес акции. Жизни в противовес смерти.
Я видел Алину Витухновскую у себя дома - не одну, а с какой-то свитой. Вся в чёрном, со странным цветом лица, она говорила о смерти. Она говорила о ней странно и слишком много. Витухновская тогда уже превратилась из литературной фигуры в общественную. Волею судьбы я приложил что-то к её освобождению из следственного изолятора...