January 4th, 2003

История про Стамбул №7

За завтраком я смотрел на оплывший торт мечети Сулеймание, в которой я был давно поражён размером с добровольно-принудительных пожертвований.
А потом мерил километры мягких ковров в Голубой мечети, которая облита изразцами как водой . Мечети вообще место встреч настоящего шпиона.
Наконец, я позвонил Семёнову. Точно следуя ироническому ритуалу, мы договорились встретиться в мечети. Правда мечеть с тридцать пятого года стала музеем, а любой православный не простил бы нам этого названия. Выбор был продиктован известным кинофильмом, только каждый надеялся, что ни его, ни его знакомого не найдут дохлым за колонной.
Холодным утром я разглядывал Святую Софию в чудовищном термитнике лесов, а потом пошёл по кругу - мимо дырки от руки Богородицы, мимо жёлтых блинов с непонятной мне вязью на стенах, мимо древнего места коронации, что было размечено мрамором, как танковые пути на Красной площади.

История про Стамбул №8

Мы встретились у колонны точно Джеймс Бонд и его связник, а, может, как два шпиона по окончании войны. Эти два шпиона при этом понимали, что неизвестно кто выиграл эту войну.
Над нами хмурился и плакал Спаситель. Так отражали свет закреплённые под разными углами смальта и камешки.
Семёнов сдал, я понял, что он совсем старик, и трость в руке уже не казалась придумкой стареющего денди. Хотя чему удивляться? Ведь он был почти ровесник моему деду - с поправкой на отсутствие голода, эвакуаций и выматывающего труда.
Мы пошли вдоль стены, мимо строительных лесов, казавшихся частью декорации.
Два стареющих мальчика, два бессмысленных эстета.
- Вы знаете историю о пропавших священниках? - спросил Семёнов.
Я знал историю о пропавших священниках. И даже рассказывал её студентам. Мне очень нравилось рассказывать о том, как во время штурма священники не прерывали службу. И вот, когда, маша своими кривыми саблями, оскальзываясь на кровяных лужах, чужие воины приблизились к алтарю, святые отцы неспешно, один за другим, вошли в стену.
Я представлял, как они, держа в руках священные чаши, исчезают в сером камне. И вот, много лет они ждут, когда мечеть станет церковью. А пока они хмуро пьют там за стеной, стуча чашами. Пьют из них горькую…
Последнее, впрочем, было не для лекций.

История про Стамбул №9

- Да, во многое трудно поверить. Вся история не приспособлена к пониманию, - сказал Семёнов и тут же процитировал: "Не свемы, на небе ли есь мы были, или на земли; несть бо на земли такого вида, ни красоты такоя"… Мне всегда больше нравились легенды - и эта ещё больше подтверждает святость места. И подтверждала бы ещё больше, если бы Святая София не сохранилась бы вовсе. Но мудрое сферическое зданье народы и века переживет, как и сто семь зелёных мраморных колонн послужив всем верам, кроме, кажется иудейской, после ислама стали служить самой могущественной секте - секте туристов.
При этом я уже не могу вам спокойно рассказывать, что я видел, как Мандельштам читает в Петрограде эти стихи, а так же мне неловко вспоминать, что я помню Софию ещё действующей мечетью в двадцать первом году…
Поверить в это было можно, потому что он потратил на произнесение этих слов минут пятнадцать.
Мы заговорили о предательстве генуэзцев.
- Знаете, - сказал я, - что укрепляет меня в предопределённости этой истории с падением города? Так это то, что говорят о пушке Урбана. Ведь азиатские пушки не стреляют. И пушка Урбана, предок Царь-пушки, цареградской пушки, тоже сначала взорвалась.

История про Стамбул №10

...Мы вышли за ворота и вошли в сквер. На углу стояли два сотых Доджа. Эти машины преследовали меня в этом городе. Эти антикварные Доджи-пикапы D100, или "Свептайны" выныривали из-за поворотов, и я бегал от них будто герой Грина от серого автомобиля. Доджи эти были родом из пятидесятых, необычность их форм, несвойственность современной европейской улице усиливала впечатление. Мы шли мимо змеиной колонны из Дельф, той самой, на которой стоял треножник. По всему было видно, что треножник окончательно заколебался.
Было понятно, что искать Византию тяжело - вроде как бродить по Руси в поисках следов общинного земледелия. Разговор уклонился в сторону, прыгнул вперёд на четыре века и привёл к октябрю 1945 года, когда предатель Волков вошёл в здание Британского консульства в Стамбуле, и, вследствие этого история кембриджской пятёрки пошла совсем иначе, и сама пятёрка стала не пятёркой, а тройкой, и всё стало по-другому.
Семёнов был одним из тех, кто говорил с Волковым. Сказать "допрашивал" было неловко. Оттенки речи теснились, наползали друг на друга, поэтому переспрашивать не хотелось - меня интересовало совсем иное место и другой год. Но старик упорно возвращался к теме перебежчиков. Видимо предательство императора генуэзскими отрядами задело что-то в голове старика, и он не мог остановиться.
Я понял, что разговор о главном нужно отложить на завтра. Впрочем, и я не удержался в рамках двадцатого века и рассказал о древнерусском боевике.
Прежде чем он сел в свою машину, где давно кусал ус турок-шофёр, мы успели поговорить об Агате Кристи. И, в частности, о выставке, посвящённой Восточному экспрессу.
Каждый из нас видел эту выставку - он не знаю где, а в Вене. Восточный экспресс стучал магнитофонными шумами, показывал нутро чемоданов писательницы, шелестел занавесками.

История про Стамбул №11

И нам принесли рыбку султанку-барабульку, что здесь была barabunya. Рыбка оправдала своё царское название и верхнюю (по стоимости) строчку в меню. Между проносящимися мимо автомобилями можно было видеть медленно ползущие по Босфору танкеры.
При этом мне было ясно, что время упущено, и теперь уже невозможно, вослед Бродскому, "заказать чай, и вдыхая запах гниющих водорослей, наблюдать, не меняя выражения лица, как авианосцы Третьего Рима, медленно плывут через ворота Второго, направляясь в Первый".
Хотя потом, мне говорили, в проливах заблудился какой то- бывший советский авианосец и бился о берега как пойманная рыба. Но это будет потом, несколько лет спустя, а тогда перед нами появилась новая съедобная рыбина - с непереводимым названием. Её сначала предъявляли. Рыбу показывали в начале - как толпе показывают приговорённого к казни короля. Повар принёс её и держал в руке как член. Поводил, встряхивал. Рыба открывала рот. Ей было дурно.
Семёнов говорил о еде с интонациями философа и диетолога одновременно:
- Не только у вас были карточки на продовольствие. У нас они были тоже - во время и после войны…
"У нас" означало - в Англии.
Я думал, что настоящим гурманом может стать только человек время от времени переживавший голодные времена. И ещё - человек немолодой, у которого любовь к пище уже слабо связана с потребностями организма.

История про Стамбул №12

Когда я проводил взглядом его уехавшую машину и тронулся дальше. Меня тут же остановил нищий и, будто настоящий Паниковский, яростно попросил миллион. И правда, на миллион - рублей восемнадцать, кажется, здесь мерилось всё. Даже жареная макрель в булке шла за миллион. Поездка в Азию и обратно на катере к такой-то матери - тоже самое. А так же странствие на городском трамвае с возвращением домой. И фунтик жареных каштанов стоил столько же.
Порванный Ататюрк, живший между страниц моего паспорта был заклеен поверх глаза скотчем. Оттого он приобрёл какой-то залихватский вид.
Меня забавляло ощущение миллионов в кармане. Битва нулей. Будто возвращение на десять лет в прошлое.
Я пошёл бродить по городу, время от времени останавливаясь для того, чтобы посидеть в кофейнях.
Моей подруге был неприятен сам процесс торговли, при котором всякая вещь, будучи изначально дорогой, стремительно теряет свою цену.
Поэтому я сорил одноглазыми Ататюрками и Ататюрками с хорошим зрением на базарах сам - одиноко и самостоятельно.
А делать это нужно было просто, весело, без надежды на прагматизм и успех - потому как вокруг толпилось огромное количество реинкарнаций Чарноты, как и он торгующими "резиновыми чертями, тёщиными языками и какими-то прыгающими фигурками с лотка, который у него на животе". Среди этого и сейчас современного товара меня более всего раздражал извивающийся, как змея пятнистый солдат с автоматом. Солдат полз куда-то, оставаясь на одном месте, время от времени замирая. На конце его оружия загорался огонёк, и тут же это существо начинало стрекотать как саранча.
Эти солдаты завоевали, кажется, весь мир - я видел их во множестве стран.
И здесь их беглый огонь по невидимому противнику был особенно страшен в сгущающихся сумерках. Ночь валилась на землю. Я вернулся в гостиницу, где тонко пела в потолке климатическая система.
Моя подруга спала наискосок квадратной кровати, и рельеф серой поверхности простыни был странен, будто горная граница Европы и Азии.
Этот горный мир был лишён скидок. Где нет денег, там нет и скидок, и сбивания цены.

История про Стамбул №13

Я пошёл курить в кресла в холле. Там можно было медленно пускать кольца дыма, пыхтеть трубкой. В углу, напротив моего кресла стояла молитвенная раковина - мраморная и печальная, будто отпиленная от уличного фонтана для омовения.
А через балкон второго этажа доносилась шаркающая поступь отдыхающих от смены "наташек" - вечер у лестницы, у двери на лестницу во двор, откуда через проём, его стальную раму доносился звук тарелок, что мыли в преддверии утра, крики обслуживающих турок, где мигали несколько необязательных ламп, и торчала пара освещённых минаретов.

История про Стамбул № 14

Настало хмурое утро - будто память о Гражданской войне и осевших здесь белых офицерах.
Я знал подробности Севрского договора двадцатого года о потери Восточной Фракии, Измира и Эдирнны.
Турция испытала не просто поражение, но и унижение, всё стояло на краю. Но в апреле Мустафа Кемаль был назначен главой страны, навешал пиздюлей грекам и по лозаннскому договору 1923 года вернул всё утерянное.
Кемаль стал не Сталиным для Турции (о чём говорят многие путешественники вспоминая его портреты за ветровыми стёклами автомобилей и на видных местах в кофейнях). Кемаль стал тем, чем стал для России Пётр I. В октябре двадцать третьего он основал Турецкую республику (султанат пал за год до этого), в 1925 он победил на выборах и перенёс столицы в Анкару. В ноябре 1928 он насадил как картошку новый латинский алфавит.
Всё это было чрезвычайно симптоматично - кризис империи, военные поражения, что сменялись победами, перенос столицы, секуляризация, и, наконец, гражданский шрифт.
Даже череда военных переворотов, что случилась после его смерти повторяла (с известной натяжкой) наш восемнадцатый век.
С этой интонацией я шёл в Пера-Палас, по дороге вспомнив, что забыл позвонить Семёнову. И правда, всё в гостинице являло собой оплаченную историческую роскошь. Лифт в Pera Palacе с открытой коробкой и шлейфом проводов, оттого похожей на головку матричного принтера, ползущую по направляющим на привязи.
Вместо того, чтобы ломиться к неизвестным мне гостиничным людям я сделал иной остроумный ход - сходить в музей-квартиру Ататюрка. Служитель с почтением посмотрел на блокнот в моих руках и вдруг вышел, оставив меня одного. Мемориальная кровать Ататюрка и телефон с двумя полушариями звонков. Мемориальный же туалет с биде, пришедшийся весьма кстати.
Несколько пыльные диваны и стопка альбомов со старыми фотографиями.
Рядом в Лондре дух был несколько иной, хотя, впрочем, достаточно пафосный.
Бармен стал давать пощёчины музыкальному автомату, хлёстко бить по его металлической морде. Музыкальный автомат, чудовищно замедляя, крутил пластинки. Глухо и утробно звучала музыка Сальваторе Адамо. "A votre bon coeur" лилась с вязкостью хорошего кофе.
Два гигантских попугая вываливали бусины глаз - один вдруг свалился со своей жёрдочки и воткнулся головой в пол гигантской клетки.
Подруга моя запаздывала. В большом зеркале показывался то чужой женский локоть, то манящее, но всё же чужое бедро какой-то американки.
Наконец мы встретились и, взявшись за руки, пошли вдоль линии игрушечного трамвайчика. Перед нами шла пара, и мужчина доходчиво объяснял своей спутнице перипетии городской истории. Говорил он при этом по-русски:
- А потом пришли христиане-крестоносцы и отпиздили византийских христиан…
Всё это происходило на фоне башни Галаты.