Извините, ничего личного, но понадобилось для ссылки: История про писателя Ляпунова …но это ещё что – я видел писателя Ляпунова. Несмотря на то что писатель Ляпунов был урождённым советским гражданином, в его жилах текла кровь анархиста Бориса Акуниндта. Этот анархист поднял восстания в девяти европейских странах, пять раз был приговорён к различным видам смертной казни, три раза бежал из тюрем, но всё же уцелел. Другой на месте писателя Ляпунова возгордился бы такой родословной, а он – нет: на равных говорил он с разными людьми, да и со мной тоже. Ляпунов как-то написал замечательную пародию на рецензента, тупого и злобного. Этот рецензент занимался тем, что ругал Льва Толстого, напыщенно излагал философию литературы, но его утверждения на поверку оказывались сплошными глупостями. Персонаж Ляпунова, забыв о Шекспире, утверждал, что всякий писатель, не писавший для детей, вызывает подозрение, критиковал Толстого за косноязычие, при этом сам выражаясь примерно так: «...Наташе Ростовой подобные издевательства безразличны, она никогда не была живой, а романтически настроенные читательницы чувствуют себя так, словно это их насилует автор..» Влюблённый в творчество Толстого, Ляпунов написал, одним словом, блестящую пародию. В этой пародии высмеивалось много разных приёмов, и все это могли видеть, но я хочу сказать о другом: писателю Ляпунову принадлежало также многотомное исследование «Анна Каренина. Зверь из Бездны», написанное в духе великого литературоведа, у которого писатель Ляпунов учился в юности. Это сочинение предваряла цитата из Набокова: «Когда Анна приходит к Цинциннату, то он понимает, что она-то и есть его казнь». Я не удержусь от того, чтобы процитировать зачин: «Анна Каренина – сука. Даже лежит на рельсах она как-то криво. Лучше бы я рассказал про моховики и грузди. Я бы рассказал про белые. Но огонь Гражданской войны ещё горит во мне, и я не могу сдержаться. Старый айсор, что вставлял в моей комнате выбитое пулей стекло, рассказывал мне, как гибнут люди под паровозами. «Но чаще гибнет скот», – говорил он печально. Мир перевернулся, оттого корову, погибшую на рельсах, жалко, а человека – нет. Анна Каренина похожа на корову. Она толста и глупа. Она одновременно глупа и ужасно хитра. Она делает только глупости, и одновременно строит хитроумные заговоры. Не спрашивайте меня, как это можно совместить. Я говорил об этом Якобсону – он тоже не знает. Поливанов нашёл ответ в персидском трактате, но в холодную зиму спалил этот трактат в буржуйке. Тканые розы на сафьяновом переплёте ещё долго шевелились в жестяной утробе. Секрет пропал, но я буду рассказывать дальше. В старом Гамбурге, где обсыпанные тальком борцы пыхтели в тайных схватках, борцов-убийц звали «Анна Каренина». У них был особый тусклый блеск в глазах. Есть несколько приёмов, которыми можно сломать позвонки противнику, – я не буду о них рассказывать. Это значило бы множить труд Анны, а она – сука, сука. Сука! Впрочем, я сдерживаюсь. Аля, Аля, помнишь ли ты ещё меня?! У Анны Карениной тусклые глаза перед еблей. Желающие проверить – могут перечитать текст. Толстого гонит по рельсам энергия заблуждения. Он доезжает до Астапова, не услышав, как хрустят кости под чугунными колёсами. Смерть идёт рядом. Анна – это смерть. Если внимательно перечитать черновики Толстого – жаль, что не издали отдельно восьмой вариант рукописи в юбилейном собрании, – было бы видно, что Анна всё время в белом. Когда она выходит косить с Левиным на луг, он, глядя на неё против солнца, понимает всё. Коса в её руках – естественна. С тех пор Левин и прячет от себя верёвку. Но всё равно Левин думает о варенье и сердится, что в доме варят варенье не по левинскому способу, а по способу семьи Китти. Варенье густое, но нет в нём радости. А жизнь не густа. Одна Каренина царит в ней, машет косой, собирает свой страшный урожай. Мало в этой жизни моховиков и груздей. Ещё ничего не кончилось...» Несмотря на то, что для прокорма семьи Ляпунову пришлось писать о мертвецах, первом круге ада и проповедовать язычество, в нём свято горел огонь Православия. По ночам он писал свои романы, а поутру торопился во храм, чтобы отмолить это безобразие. Я, к сожалению, не читал писателя Ляпунова вовсе и не знаю, писал ли он о чём-то ещё, кроме Толстого, которого этот писатель преданно и беззаветно любил с детства. Однажды завистники пытались поссорить нас, и Ляпунов, специально приехав в Москву, поймал меня на тихой улице. Он вынул из кармана крохотный перочинный нож, с видимым усилием раскрыл его и, вытянув вооружённую руку, упёр лезвие мне в живот. Дрожащим голосом писатель Ляпунов спросил меня, имею ли я что против Льва Николаевича Толстого. Я отвечал, что не имею ровно ничего, кроме безраздельной любви и преклонения. Ножик нам сложить не удалось, но Ляпунов подобрел, и мы подружились окончательно. Ножом мы открыли банку килек в электричке, на которой уехали в Ясную Поляну. Извините, если кого обидел