История про зоолетие.
Надо признаться, что я один из тех, кто посетил город Санкт-Петербург и увидел праздник зоолетия и Белую ночь-light. И это правильно, что бы мне не говорили. Как бы меня не чморили и мумукали. Я ведь до следующего зоолетия не доживу.
А так я слышал много разного, да и видел немало. Вот, например, несколько человек очень серьёзно говорили мне, говорили, заглядывая мне в глаза, говорили мне с придыханием:
- А ты знаешь, до чего дошёл наш губернатор Яковлев? Он нанял две эскадрильи истребителей для разгона облаков. У Лужкова нанял, разумеется.
Я злобно молчал – погода портилась. Видимо тучи победили в воздушном бою. А так хорошо было в начале, наверное - истребители, закладывающие виражи над городом, улепётывающие тучки…
Зато ещё я увидел на Московском проспекте несколько тысяч милицейских задниц – ехал мимо них пять минут, десять – и всё передо мной милиционеры стеной и спиной стояли. А на заднице у них топырились серые плащ-палатки, свёрнутые в фаллические символы.
Потом я ходил на Неву смотреть – а там воды не видно, потому что повсюду стояли корабли с иностранными делегациями. Корабли эти выше Ростральных колонн, выше Александрийского столпа – медленно колыхались как плавучие памятники. На верхушках мачт в них сидели снайперы и вяло кричали птичьими голосами – земля, дескать, земля.
Затем я пошёл в отель «Европа» и начал наблюдать премию «Национальный бестселлер». Смотрел там, как братается писатель Рыбаков с писателем Быковым.
У меня даже возникла мысль о шоу – вывести всех писателей Быковых и Рыбаковых на сцену и заставить брататься, но я вспомнил, что кто-то из них умер. Кто-то из Быковых… Нет, кажется, из Рыбаковых. В первый раз я за шесть лет ошибся – думал премию дадут Быкову, а дали её какой-то мне неизвестной паре из Риги. Впрочем, знатному критику Басинскому не нравился вообще никто – про всех он говорил, что пишут без божества, без вдохновенья, а нужно, чтобы были и жизнь, и слёзы, и любовь.
Знатный критик Павел Басинский от огорчения сразу выпил водки и сел в фойе. Он сидел там как демон Максвелла. То разрешал выход, то нет. И каждому выходящему он подсовывал победившую книжку и велел прочитать третий абзац.
Кто бы не читал – всё критику Басинскому не навилось.
Одному человеку он сказал, что тот читает слишком тихо, другому, что слишком краснеет. Мне сказал, что я для такого чтения ещё не изжил остатки культуры, а каком-то толстяку – то слишком пугается ненормативной лексики.
Наконец, вышел из зала молодой человек, взял в руки книжку и прочёл смачно и чётко – со всякими блядь да ёб твою мать. Прочёл молодой человек четвёртый абзац, губы утёр, крякнул, да и отправился себе восвояси.
Критик Павел Басинский сразу же ко мне наклонился, да и говорит:
- Кто это? Вон-вон, кто!?
- Это, - отвечаю я ему, - Шнуров. Да забудь ты, об этом Паша, пойдём лучше «Несмертельного Голована» хором на два голоса читать и про всяческую «Орфографию» забудем напрочь.
Увидел я а Северной столице и настоящую девушку-вампира, и, как полагается, не пустили меня через мост лейтенанта Шмидта, и во двор на Красной, меня не пустили, в тот двор, где мой горячо любимый дедушка провёл несколько лет своего детства, пережидая блокаду Юденича.
А ещё увидел сумасшедших эрмитажных старушек, что не перенесли ночного разорения присутственного места, толпы бесплатных посетителей, тех посетителей, что придя в темноте в Зимний дворец, наплевали в зеркала, стащили несколько картин и по ошибки ощипали часы «Павлин».
Теперь старушки бродят там на манер Акакия Акакиевича, и, притворившись цыганками выглядывают на прохожих всякий антиквариат.
И в глаз мне посветили лазером с Заячьего острова- так что и сам я стал головой подёргивать и ногу приволакивать.
Поэтому покинул я город Санкт-Петербург и поехал между хмурой землёй и серым небом – наблюдать из бессонного окна солнечное затмение.
А так я слышал много разного, да и видел немало. Вот, например, несколько человек очень серьёзно говорили мне, говорили, заглядывая мне в глаза, говорили мне с придыханием:
- А ты знаешь, до чего дошёл наш губернатор Яковлев? Он нанял две эскадрильи истребителей для разгона облаков. У Лужкова нанял, разумеется.
Я злобно молчал – погода портилась. Видимо тучи победили в воздушном бою. А так хорошо было в начале, наверное - истребители, закладывающие виражи над городом, улепётывающие тучки…
Зато ещё я увидел на Московском проспекте несколько тысяч милицейских задниц – ехал мимо них пять минут, десять – и всё передо мной милиционеры стеной и спиной стояли. А на заднице у них топырились серые плащ-палатки, свёрнутые в фаллические символы.
Потом я ходил на Неву смотреть – а там воды не видно, потому что повсюду стояли корабли с иностранными делегациями. Корабли эти выше Ростральных колонн, выше Александрийского столпа – медленно колыхались как плавучие памятники. На верхушках мачт в них сидели снайперы и вяло кричали птичьими голосами – земля, дескать, земля.
Затем я пошёл в отель «Европа» и начал наблюдать премию «Национальный бестселлер». Смотрел там, как братается писатель Рыбаков с писателем Быковым.
У меня даже возникла мысль о шоу – вывести всех писателей Быковых и Рыбаковых на сцену и заставить брататься, но я вспомнил, что кто-то из них умер. Кто-то из Быковых… Нет, кажется, из Рыбаковых. В первый раз я за шесть лет ошибся – думал премию дадут Быкову, а дали её какой-то мне неизвестной паре из Риги. Впрочем, знатному критику Басинскому не нравился вообще никто – про всех он говорил, что пишут без божества, без вдохновенья, а нужно, чтобы были и жизнь, и слёзы, и любовь.
Знатный критик Павел Басинский от огорчения сразу выпил водки и сел в фойе. Он сидел там как демон Максвелла. То разрешал выход, то нет. И каждому выходящему он подсовывал победившую книжку и велел прочитать третий абзац.
Кто бы не читал – всё критику Басинскому не навилось.
Одному человеку он сказал, что тот читает слишком тихо, другому, что слишком краснеет. Мне сказал, что я для такого чтения ещё не изжил остатки культуры, а каком-то толстяку – то слишком пугается ненормативной лексики.
Наконец, вышел из зала молодой человек, взял в руки книжку и прочёл смачно и чётко – со всякими блядь да ёб твою мать. Прочёл молодой человек четвёртый абзац, губы утёр, крякнул, да и отправился себе восвояси.
Критик Павел Басинский сразу же ко мне наклонился, да и говорит:
- Кто это? Вон-вон, кто!?
- Это, - отвечаю я ему, - Шнуров. Да забудь ты, об этом Паша, пойдём лучше «Несмертельного Голована» хором на два голоса читать и про всяческую «Орфографию» забудем напрочь.
Увидел я а Северной столице и настоящую девушку-вампира, и, как полагается, не пустили меня через мост лейтенанта Шмидта, и во двор на Красной, меня не пустили, в тот двор, где мой горячо любимый дедушка провёл несколько лет своего детства, пережидая блокаду Юденича.
А ещё увидел сумасшедших эрмитажных старушек, что не перенесли ночного разорения присутственного места, толпы бесплатных посетителей, тех посетителей, что придя в темноте в Зимний дворец, наплевали в зеркала, стащили несколько картин и по ошибки ощипали часы «Павлин».
Теперь старушки бродят там на манер Акакия Акакиевича, и, притворившись цыганками выглядывают на прохожих всякий антиквариат.
И в глаз мне посветили лазером с Заячьего острова- так что и сам я стал головой подёргивать и ногу приволакивать.
Поэтому покинул я город Санкт-Петербург и поехал между хмурой землёй и серым небом – наблюдать из бессонного окна солнечное затмение.