Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про то, что два раза не вставать

СУКОННЫЕ БАНИ



По берегам Москвы-реки бани стояли всегда – а где ж их ещё ставить?
Да только сквозь времена упомнились не все, а лишь самые стойкие – во-первых, бани Бабегородские, у Бабего городка и Бабьегородской плотины, что стояли примерно рядом с нынешней «Стрелкой».
Следующие – Каменновские бани купца Горячева, что были рядом с ещё непостроенным храмом Христа Спасителя, топились они ещё по-чёрному.
Затем, по другую сторону Большого Каменного моста – Суконные бани, обжитые купцами.
И, наконец, Устьинские бани, про которые все воспоминатели сходятся, что раньше они были о-го-го, а теперь-то никуда не годятся.
Суконные бани находились на Болоте – то есть, на Болотной площади, у того её конца, что примыкал к Большому Каменному мосту. Там, рядом с мостом ещё при петре поставили суконные армейские магазины, то есть, склады.
Улица тут была Все(х)святская, а по новому – Серафимовича.
Причём стала носить это имя, когда ещё автор «Железного потока» был вполне себе жив.
 Церковь Всех Святых стояла на левом берегу Москвы-реки, а улица шла через Большой Каменный мост к Болотной. Однако, как пишут краеведы, единственным следом старой Всехсвятской улицы остался фасад «Дома на Набережной». Исчезло всё: «Шестивратную башню сломали в ХVIII веке, когда ремонтировали поврежденный разливами Каменный мост. Его каменные арки в середине ХIХ века разобрали и построили металлический мост, сохранивший название Каменного. Строения Суконного двора и Суконных бань, Винно-Соляного двора, старинные ворота в стиле барокко сломали в советские годы: начали в 1929, закончили в 1937. Тогда появился нынешний Большой Каменный мост, а вслед за ним все другие Большие и Малые мосты Москвы-реки и Водоотводного канала» .
Единственный умеренно-старый дом, вернее, его путешествие запечатлено в стихах Агнии Барто.
Это короткое, но поучительное стихотворение «Дом переехал» 1938 года.


Возле Каменного моста,
Где течет Москва-река,
Возле Каменного моста
Стала улица узка.

Там на улице заторы,
Там волнуются шоферы.
— Ох,— вздыхает постовой,
Дом мешает угловой!

Сёма долго не был дома —
Отдыхал в Артеке Сёма,
А потом он сел в вагон,
И в Москву вернулся он.

Вот знакомый поворот —
Но ни дома, ни ворот!
И стоит в испуге Сёма
И глаза руками трет.

Дом стоял
На этом месте!
Он пропал
С жильцами вместе!

— Где четвертый номер дома?
Он был виден за версту! —
Говорит тревожно Сёма
Постовому на мосту.—

Возвратился я из Крыма,
Мне домой необходимо!
Где высокий серый дом?
У меня там мама в нем!

Постовой ответил Сёме:
— Вы мешали на пути,
Вас решили в вашем доме
В переулок отвезти.

Поищите за углом
И найдете этот дом.

Сёма шепчет со слезами:
— Может, я сошел с ума?
Вы мне, кажется, сказали,
Будто движутся дома?

Сёма бросился к соседям,
А соседи говорят:
— Мы все время, Сёма, едем,
Едем десять дней подряд.

Тихо едут стены эти,
И не бьются зеркала,
Едут вазочки в буфете,
Лампа в комнате цела.

— Ой,— обрадовался
Сёма,—
Значит, можно ехать
Дома?

Ну, тогда в деревню летом
Мы поедем в доме этом!
В гости к нам придет сосед:
«Ах!» — а дома... дома нет.

Я не выучу урока,
Я скажу учителям:
— Все учебники далеко:
Дом гуляет по полям.

Вместе с нами за дровами
Дом поедет прямо в лес.
Мы гулять — и дом за нами,
Мы домой — а дом... исчез.

Дом уехал в Ленинград
На Октябрьский парад.
Завтра утром, на рассвете,
Дом вернется, говорят.

Дом сказал перед уходом:
«Подождите перед входом,
Не бегите вслед за мной —
Я сегодня выходной».

— Нет,— решил сердито Сёма,
Дом не должен бегать сам!
Человек — хозяин дома,
Все вокруг послушно нам.

Захотим — и в море синем,
В синем небе поплывем!
Захотим —
И дом подвинем,
Если нам мешает дом!


На Болоте-то больше было складов иных – мучных. Процветала тут мучная торговля и для совершения сделок ехали сюда купцы с половины России. Правда в истоке традиции, как считали москвичи, была вовсе не случайность – на Болоте, путь даже и осушенном в середине девятнадцатого века. Было сыро и мука принимала в себя вес воды. Но, может, это просто дань традиции  - вспомним, что к Каменному мосту были приделаны мучные мельницы.
И тут  Суконные бани, в которых мучные короли были частыми и любимыми посетителями.
Адрес им значится в одной из адресных книг – Софийская набережная, 8. Но адрес этот условный – в самом доме 8 было Мариинское женское училище, рядом стояли корпуса кондитерской фабрики Эйнем и прочие мастерские, часть строений рядом превратилась в пустыри, тихо и незаметно, часть – со скандалами и возмущением общественности.
Но большая их доля исчезла при расширении проезжей части и строительстве нового Каменного моста.
Так сломали и Суконные бани.
А закрепились они в литературной памяти всего благодаря одному эпизоду в рассказе писателя Гиляровского.
Гиляровский вспоминает либерального поэта Шумахера, который был чрезвычайно известен в Москве 1860-х годов. Шумахер страдал подагрой и лечился регулярными походами в баню. Гиляровский подчёркивает, что спал он дома на живане, подложив веник под голову.
Как настоящий банный любитель, он воспел баню в стихах:

Мякнут косточки, все жилочки гудят,
С тела волглого окатышки бегут,
А с настреку вся спина горит,
Мне хозяйка смутны речи говорит.
Не ворошь ты меня, Танюшка,
Растомила меня банюшка,
Размягчила туги хрящики,
Разморила все суставчики.
В бане веник больше всех бояр,
Положи его, сухмяного, в запар,
Чтоб он был душистый и взбучистый,
Лопашистый и уручистый...
И залез я на высокий на полок,
В мягкий, вольный, во малиновый парок.
Начал веничком я париться,
Шелковистым, хвостистым жариться.

Или же:


Лишенный сладостных мечтаний,
В бессильной злобе и тоске
Пошел я в Волковские бани
Распарить кости на полке.
И что ж? О радость! О приятство!
Я свой заветный идеал –
Свободу, равенство и братство –
В Торговых банях отыскал.

По мне, так стихи неважные, но всякое старинное слово, как канделябр с патиной, получает от прошедшего времени прибавочную стоимость.
Дело не в самом Шумахере, а в том, что Гиляровский вспомнил его в Суконных банях, когда приехал туда с пожара, который приключился где-то на Татарской улице. Был он на пожаре по своим репортёрским делам, вырвался закопченный. «Соскочи с багров» (это прекрасная деталь – так и представляешь пожарный наряд, взмыленных до сих пор коней, каким-то образом укреплённые на повозке багры, и человека в саже, который бросается с них прямо в зев общественной, то есть торговой бани):
«Сунулся в «простонародное» отделение - битком набито, хотя это было в одиннадцать часов утра. Зато в «дворянских» за двугривенный было довольно просторно. В мыльне плескалось человек тридцать.
Банщик уж второй раз намылил мне голову и усиленно выскребал сажу из бороды и волос - тогда они у меня еще были густы. Я сидел с закрытыми глазами и блаженствовал. Вдруг среди гула, плеска воды, шлепанья по голому телу я слышу громкий окрик:
- Идёт!.. Идёт!..
И в тот же миг банщик, не сказав ни слова, зашлепал по мокрому полу и исчез. Что такое? И спросить не у кого - ничего не вижу. Ощупываю шайку - и не нахожу её; оказалось, что банщик её унес, а голова и лицо в мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной головой, кого лежащего в мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.
Ничего не понимаю - и глаза мыло ест. Тут отворяется широко дверь, и в сопровождении двух парильщиков с березовыми вениками в руках важно и степенно шествует могучая бородатая фигура с пробором посередине головы, подстриженной в скобку.
И банщики по порядку, один за другим выливают на него шайки с водой ловким взмахом, так, что ни одной капли мимо, приговаривая радостно и почтительно:
- Будьте здоровы, Петр Ионыч!
- С легким паром!
Через минуту банщик домывает мне голову и, не извинившись даже, будто так и надо было, говорит:
- Петр Ионыч... Губонин... Их дом рядом с Пятницкою частью, и когда в Москве - через день ходят к нам в эти часы... по рублевке каждому парильщику «на калач» дают» .
В общем, нет никакого равенства и тут, заключает Гиляровский.
Это же подтверждает и Анатолий Рубинов, говоря уже об иных временах: «По свидетельству одного писателя, добросовестный инспектор ГАИ однажды задержал водителя “Волги”, который нарушил правила. Вместо шофёра вступил в разговор пассажир, мужчина высокого роста, с депутатским значком.
- Я - Конотоп! - объяснил он право своего шофёра нарушать правила. То был первый секретарь Московского обкома партии.
- У нас, товарищ Конотоп, перед законом дороги все равны, - сказал наивный инспектор.
Первый секретарь объяснил молодому человеку правду жизни:
- Эх, сынок, только в бане все равны. Да и то, в одной бане моюсь я, а в другой моешься ты»...
Правда, из этого Рубинов выводит несколько пафосное заключение: «Вот истинная причина того, что исчезают любимые народом, прославленные на весь мир настоящие русские паровые бани, которые существовали по меньшей мере тысячу лет и становились век от века, год от года все луч¬ше» .
Вот то немногое, что мы можем сказать о Суконных банях.

И, чтобы два раза не вставать:
Болотная площадь, её северо-западный край.
Софийская набережная, дом Солдатенкова.
Телефона нет.
На снимке, сделанном, кажется, с самолёта "Юнкерс", ещё не враждебного немецкого самолёта, кружившего над Москвой в трицать первом, видно, что Дом на Набережной уже построен, а Большоё Каменный мост ещё нет. И вот среди тех строений, что тянутся к Москве-реке - Суконные бани.

Извините, если кого обидел

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment