Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про то, что два раза не вставать

Dom

ЧУЧЕЛЬНИК


    Всё началось с того, что Старуха Извергиль обнаружила в своём супе таракана.
    Непонятно, как он мог попасть в её кастрюльку, закрытую крышкой.  Старуха Извергиль обвела ненавидящим взглядом всех, кто был на коммунальной кухне, и в горле её заклокотало.
    К горлу был приделан специальный аппарат – старухе сделали операцию, и сама она говорить не могла. Аппарат засвистел, кашлянул и выплюнул короткие слова:
    - Вы все умрёте. И ты, ты… Ты первый….
    Но тут его хрип стих, и Старуха Извергиль, хлопнув дверью, покинула кухню
    Мальчик и Евгений Абрамович переглянулись.
    Их сосед по прозвищу Зенитчик, ничего не заметил.  Он страдал жесточайшим похмельем и раскачивался на своём стуле,  сжав стакан прозрачного лекарства.
    - Не обращай внимания, - сказал, наконец, Евгений Абрамович. – Ты же знаешь, она всегда так.
    Женщины в этот час ушли на работу, и дома остались только мужчины. Евгений Абрамович наслаждался прелестями библиотечного дня, Зенитчик не мог выйти из запоя, новый сосед ночью вернулся из командировки, а мальчик уже месяц продлевал себе справку в поликлинике, чтобы не ходить в школу.
    Но сладкий день начался с проклятия, и они молча разбрелись по комнатам.

    В своей комнате Мальчик посмотрел на дождь, который лился за окном, и, вздохнув, лег на диванчик с книжкой.
    Но чтение не шло – он вспоминал Старуху Извергиль и её ненавидящий взгляд.
    Он действительно боялся смерти – было непонятно, какая она, как происходит встреча с ней, но мальчик  знал наверняка, что это что-то очень стыдное и неприятное. И ещё неприятнее ему становилось от того, что, как ему казалось, глупая старуха смотрела тогда прямо на него.
    Однажды он видел смерть – самую настоящую, с косой. Тогда он пришёл с улицы Марата на Пески и сидел на лавочке у двери чужого дома, ожидая друзей. Настало время белых ночей, и в этот вечерний час город казался жёлтым и тревожным. Мальчик время от времени оглядывался, на низкорослые облупленные дома, но вдруг из арки вышла фигура в чёрном балахоне.
    Она приближалась к нему, и самое страшное, что мальчик не мог различить её лицо.
    Фигура была всё ближе и ближе, и коса дрожала в её руке – но он прилип к скамейке. Смерть прошла совсем рядом  и исчезла. Друзья сказали, хохоча, что он принял за смерть сумасшедшую старуху из соседнего дома, которая действительно всюду ходила с гигантским посохом, но мальчик не верил им до конца.
    Он помнил ужасный холод, которым повеяло на него, а затем отпустило.
    Потом, спустя несколько лет, он рассказал эту историю Евгению Абрамовичу, и тот отнёсся к ней на удивление серьёзно. Он спросил мальчика, помнит ли он, в какую сторону была направлена коса, и какой в точности был чёрный балахон.
    Но прошлое ускользало, и мальчик помнил только жёлтый свет и чёрное пятно с узкой полоской сияющей стали.
Тогда Евгений Абрамович повёл его к себе в комнату и разложил на столе несколько книг со старинными гравюрами. Там была смерть с косой, смерть с кинжалом, голый скелет с косой и скелет в царской короне. Мальчик так увлёкся разглядыванием этих картин, проложенных тонким и хрупким пергамином, что понемногу забыл о своём страхе.
    Он узнал, что всё кривое оружие - символ женщины, а прямые мечи и кинжалы – мужской символ,  прочитал о Хароне и корабле мёртвых.
    Евгений Абрамович стоял над ним, и рассказывал о том, что смерть вовсе не так страшна и во всех преданиях связана с рождением.
    - Вот ты привык к тому, что вода – это жизнь, - говорил он, - а она у многих народов как раз начало смерти, и когда человека крестили, он выныривал из воды, будто из объятий смерти.
    Понемногу разговор перешёл на алхимию, и они вместе разглядывали чертежи странных приборов в другой книге.
    Сейчас хорошо было бы пойти к Евгению Абрамовичу, но тот уже собрался и вышел из дома.

    Мальчик отложил книгу и задумался. Надо сходить к Чучельнику. Чучельник был его старым приятелем – и сам казался мальчику стариком. На самом деле, ему было едва за сорок, и он вечно сидел в здании Зоологического музея на соседней улице.
    Чучельник не любил, когда его звали таксидермистом – чучельник он был, просто чучельник.
    Мальчик оделся, криво обмотал вокруг шеи шарф и шагнул в гулкий подъезд под грохот уже кем-то вызванного лифта.

    Чучельник курил на лестнице, в закутке, образованным широким подоконником и какими-то коробками.
    Курить в комнате-мастерской было нельзя, воздух там был легко горюч, и даже взрывоопасен.
    - Прокляла, говоришь? – он затянулся, и  так забросил  голову назад, что лицо его пропало – торчала только борода.
    - Это не беда. Знаешь анекдот? Сидит мужик дома, а к нему звонят в дверь. Он открывает, а там маленькая смерть, сантиметров десять ростом. Он на неё смотрит, а она ему и говорит: «Не дрейфь,  мужик, я за канарейкой». Ха!
    А потом он добавил посерьезнее:
    - Я ведь сам, как Харон для канареек. Они все по моей части. Впрочем, что - сейчас я тебе лося покажу.
    Действительно, в мастерской мальчик увидел огромную голову лося. Таких голов он не видал никогда.  Широкие разлапистые рога заполняли полкомнаты, они росли из головы животного, как дерево. Пока ещё безглазый, лось с удивлением смотрел на мальчика, будто спрашивая, как он тут оказался, и где остальное его тело.
    Всё было в том, что Чучельник часто брал левую работу – и вот сейчас какие-то охотники привезли ему свой трофей. Начальство знало об  этих делах, но закрывало на них глаза – как специалист, Чучельник был гораздо дороже своей небогатой зарплаты.
    Мальчик потрогал рога и обратил внимание на длинный спелёнутый свёрток, лежавший в большой эмалированной  ванночке под слоем резко пахнущей жидкости.
    Чучельник перехватил его взгляд, и резко произнёс:
    - А вот туда смотреть не надо.
    И, укрыв ванночку плёнкой, стал рассказывать о мамонтах. В Зоологический музей привезли мамонта, и уже целый год складывали его скелет, крепя одну кость к другой специальной проволокой. Оказалось, что когда мамонта нашли, то у него ещё была шерсть, и доброхоты начесали Чучельнику огромный клубок мамонтовой шерсти. Теперь он хотел связать из неё свитер. Мальчик потрогал шерсть, и про себя решил, что она ничуть не лучше той самой проволоки
    Они говорили о том и о сём, потом Мальчик помогал Чучельнику точить на токарном станке какие-то специальные палочки-распорки, и они  опомнились, только когда начало темнеть.
    Скоро должна была вернуться с работы бабушка, и мальчик ушёл домой.

    Бабушка уже вернулась и разговаривала с Евгением Абрамовичем возле телефона в коридоре.
    - Он полковник. Я это точно знаю.
    Евгений Абрамович что-то ответил, и бабушка возразила:
    - Я это точно знаю, у меня нюх.
    Мальчик проскользнул мимо них, и забился в свой уголок с книжкой.
    Бабушка и сосед вошли в комнату и продолжили свой разговор. Стало ясно, что они обсуждали нового жильца.
    - Я некоторые вещи знаю наверняка. И многое помню, как если бы было вчера. Например, я помню похороны Кирова. Вот вас на свете не было, а я помню, как его несли к Московскому вокзалу, и весь город был чёрный, а когда его проносили по улице, то дома сгибались к нему, будто кланялись.
    - Да ладно вам, такая поэзия…
    - Какая там поэзия, с этого и начались все наши неприятности, - бабушка тоже курила, и Евгений Абрамович курил вместе с ней.
    - Мы надымили, у мальчика будет болеть голова, сказал он вдруг, – всё, пойдёмте на кухню.
    Они ушли, а мальчик ещё долго обдумывал их слова и представлял, как гнутся дома, идёт волнами мостовая, и трещат мосты. Так город прощается со своим мёртвым правителем.


    Их сосед не был полковником. Ему не хватало одной звёздочки - Семён Николаевич дослужился до  подполковника в одной могущественной организации, но давным-давно с ним случилось что-то, что сломало его карьеру и остановило ровный уверенный взлёт. Сейчас ему оставалось два месяца  до пенсии.
    Он лежал в своей комнате и тоже думал о смерти. Его многие хотели убить, а многих убил он сам. Он был на войнах знаменитых и не знаменитых, но сейчас прошлые заслуги ничего не стоили. Теперь он разъехался с детьми и оказался в этой коммунальной квартире, в которой ему предстояло умереть.
    Но перед тем как стать настоящим пенсионером и начать процесс движения к смерти, он хотел утереть нос своим соратникам.
Сейчас он вернулся с юга и привёз оттуда тонкий портфель с документами. В них не было на первый взгляд ничего необычного, но эти бумаги в его голове давно превратились в ниточки. Эти ниточки уже давно утолщались в его воображении, сплетались в сеть, и в этой сети, сами не зная того, барахтались непростые люди из разных городов.
    Смерти он не боялся, он боялся медленного умирания, стариковской беспомощности и запаха, который наполняет комнаты одиноких людей.
    Семён Николаевич поглядел в грязное окно и подумал, что неплохо бы начать приборку с него.
    Завтра, завтра -  и покрывало сна, маленькой смерти, опустилось на него в раннее, детское ещё время.

А вот Евгений Абрамович не спал. В его дверь постучали, и сразу же, скрипнув, она отворилась.
    - А, здравствуй, мальчик… - Раковский поднял левую руку, забыв, что держит в ней сгоревший чайник. Получилось так, что Раковский гордо показывает маленькому соседу – посмотри, дескать, что я наделал. Он смутился и снова сказал:
    - А, здравствуй, - произнес Евгений Абрамович. - Что нового?
    - Я написал стихи, новые.
    - Ну-ну. А про что? - Про дачу. Вы посмотрите? - Конечно.
    В этот момент пришла Старуха Извергиль и дребезжащим жестяным голосом позвала Евгения Абрамовича к телефону.
    Мальчик подошёл к столу и увидел три стопки бумаги - две ровные, а одну растрепанную, из которой листы торчали во все стороны. На верхнем, под вписанным от руки номером было написаны две буквы «А.Л.». Под буквами было написано ещё что-то от руки, но потом густо зачёркнуто.
    Мальчик подумал, что Евгению Абрамовичу может не понравиться, что он читает его рукописи без спроса, и сел в кресло. Кресло окуталось облачком пыли, и Мальчик чихнул.
    Евгений Абрамович появился снова, пытаясь отвязаться от Старухи Извергиль. Старуха снова хотела судиться с кем-то, а для этого ей было нужно, чтобы Евгений Абрамович написал ей какое-то прошение. Наконец, старуха Извергиль была выпихнута из комнаты.
    - Давай твои стихи…
    Евгений Абрамович зашевелил губами.
    - Это - лучше. Это даже хорошо, и то, что это хорошо, даже настораживает. Будь аккуратнее со стихами, - сказал он. - А то получится из тебя Павло Тычина: «Трактор в поле дыр-дыр-дыр, кто за что, а я за мир».
    - А он жив?
    - Кто?
    - Павло Тычина.
    - Не знаю, это не важно. У вас в школе уже был Блок?
    - Угу. Перед каникулами.
    - Ну что тебе понравилось у Блока?
    - «Девушка пела в церковном хоре», - сказал мальчик. – Правда, его не было в программе.
    - Я тебе дам почитать одно – и Евгений Абрамович стал рыться в бумагах. Мальчик прочитал в углу листа эпиграф из какого-то Чезаре Павезе: «Смерть придёт, у неё – будут твои глаза».
    - Да, - невпопад подумал про себя Евгений Абрамович. – в церковном хоре… Вот можно написать целый роман о женщине, которая пела в церковном хоре, и вот человек приходил к ней, высматривая её среди певчих, а зарплата её была маленькая, и выдавал эту зарплату церковный староста, а церковный староста был нетрезв, и всё этот человек, стоящий в церкви, знал, знал и о трех детях, и о том, что в 14.00 на станции метро у эскалатора, и помочь было нечем - ни тем, ни другим, ни детям, ни ей, и вот хор длился, сочетался в этом человеке с его невесёлыми мыслями, а волосы этой женщины были разного цвета, и это возвращало его к совсем другой женщине в его воспоминаниях... Что?
    - Евгений Абрамович, - повторил Мальчик свой вопрос - А безответная любовь, это очень плохо?
    - Да как тебе сказать. А что ты называешь безответной любовью? Она всегда чуть-чуть безответная, потому что ничего нельзя до конца объяснить. Никому. Если ты любишь, тебе уже хорошо, потому что самое главное - твои чувства, а не что-то другое. Единственное страшно - смерть любимой. Когда она просто уходит, это не так страшно, потому что ты всегда будешь надеяться на возвращение.
    Гораздо хуже, чем просто расставанье, когда за уходом следует смерть - где-то вдалеке, задним числом, смерть, обрекающая на верность.
    Тебе остается не касание к телу, а жизнь в воспоминаниях. Об этом прекрасно сказано в «Жизни Арсеньева»...
    Знаешь, мой отец был тяжело ранен на войне, и один осколок так и остался у него в груди. Этот осколок опасно трогать, потому что он может, чуть двинувшись, попасть по артерии в сердце. И потеря любимой - как осколок в груди.  Сначала он болел - вот интересно - болел, а неживой, а потом зарос.
    Он врос в тело, и отец перестал его чувствовать. Но время от времени, когда что-то происходило, рана начинала ныть. Тогда отец ворочался, прижимая ладонь к груди, а мать сразу бежала вызывать скорую...
…Да, а имущества у неё было - вертящийся стул и антикварное немецкое фортепиано, да и те остались на её прежней квартире.
    - Что? - спросил Мальчик. В горле у него пересохло, и он не узнал своего голоса.
    - Ничего-ничего, - ответил Евгений Абрамович. - Это я так, задумался.
    - Ну, я пойду, - сказал Мальчик, и, не дождавшись ответа, выскользнул за дверь. Евгений Абрамович прошелся по комнате и снова посмотрел в окно. Вместо домов, составлявших двор, перед ним было знакомое, родное лицо, которое он запретил себе вспоминать.
    - Да, - снова сказал он себе, вспоминая, - имущества у неё было - вертящийся стул и антикварное немецкое фортепиано, да и те остались на её прежней квартире. Пожалуй, единственный плюс тут в том, что смерти я не боюсь.
    Но Мальчика уже не было в комнате.

 
    На следующий день мальчик снова не пошёл в поликлинику, но школа напомнила ему о себе странным образом.
    В дверь позвонили (он сразу вспомнил анекдот о канарейке), но на пороге оказалась молодая женщина в чёрном. Она улыбнулась и назвала его имя. Оказалось, что она новая учительница в школе и её послали проведать ученика, болеющего уже почти месяц.
    Они стояли между двойными дверями, почти прижавшись друг к другу, и мальчик почувствовал, как всё плывёт у него перед глазами – он и раньше представлял себе девочек, приходящих в его дом. Это были разные одноклассницы, одна недотрога, а другая – разбитная циничная девчонка, но тут всё было другое.
    Чувствуя запах духов и чужого тёплого тела, он повёл женщину в свою комнату, с ужасом оглядываясь и видя вокруг беспорядок.
    Учительница перебирала книги на его тумбочке и хвалила за то, что мальчик много читает.
    Рассудительность оставила его, когда они сели рядом на диванчик, и женщина начала диктовать ему номера пропущенных им глав  учебника. Внезапно в дверь не позвонили даже, а забили кулаками.
    На пороге стоял всклокоченный Чучельник.
    - Она у тебя? – выдохнул он, делая странные знаки.
    Мальчик с ненавистью посмотрел на него.
    - У меня учительница… - начал он.
    - Идём на кухню, скажешь ей, что сделал чай.
    И Чучельник сжав его локоть, поволок мальчика по коридору.
    - Я всю дорогу бежал, боялся, что опоздаю. Это вам не канарейки. Это…
    Он говорил что-то бессвязно и долго, но мальчик вырвался и побежал к себе. В комнате никого не было, только медленно выправлялась вмятина на диване.
    Он оглянулся в растерянности.
    Чучельник, меж тем, ввалился в комнату, радостно улыбаясь. Мальчику захотелось ударить его.
    Но Чучельнику было не до этого.
    - Это ведь смерть твоя приходила, а ты и не понял, дурачок.
    - Какая смерть? Что?
    - Твоя, твоя смерть. Смерть ведь к каждому приходит своя. Тебе ещё повезло, у тебя вон какая. А ко мне приходила приёмщица стеклотары с островов. Был там один пункт посуды, приёмщица там была в центнер весом, ну и… Чёрт, не о том, я – главное, успел.
    Я ведь её на улице увидел, как она идёт – и сразу понял, что к тебе. Балахон такой чёрный… И холод, такой холод, будто меня окунули в формалин…
    Мальчик слушал его молча, и понимал, что почти верит в эту историю.


 
    Наступил третий день –  всё такой же будний и пустой.
    На этот день Старуха Извергиль заказала  женщину из одной фирмы помыть окно. Эта женщина мыла её окно уже лет двадцать.
    Два раза в год она приходила в её комнату и под придирчивым взглядом старухи молча мыла стёкла по старинке – досуха протирая их старыми газетами.
    Но сейчас оказалось, что женщина полгода как умерла, и неизвестно, какова будет новая. С работниками был дефицит, и теперь окно ей помоют в непогожий день, что удивительно неправильно.  Стоп-стоп, подумала она, а назначила ли я день?  Она так была удивлена новостью, которую рассказал ей равнодушный работник, что не помнила, на какой день назначила работу. Она злилась, аппарат, синтезирующий голос, хрипел, и на том конце провода всё переспрашивали по десять раз. Днём раньше, днём позже – не в этом дело. Дело в том, что привычный порядок рушился, и это больше всего раздражало старуху.
    Гулко тикали напольные часы, мальчик возился в своей комнате,  новый сосед, насвистывая, прошёл по коридору в туалет.
    В середине дня он вернулся откуда-то довольный, звенел графинчиком у себя, а потом решил прибираться. Несколько раз он сходил к мусорным бакам, вынося какие-то пакеты, а потом начал вынимать из оконной рамы вбитые туда ещё в блокаду гвозди.
    Старуха вбирала в себя эти звуки, нервно ожидая прихода уборщицы. 
    И тут случилось страшное, то, что не случалось с ней давным-давно. Старуха Извергиль заснула посреди дня. Нервное напряжение пересилило что-то в её организме, и она, открыв рот, захрапела, сидя на стуле.
    Мальчик поставил себе чайник и с завистью прислушался к посвистыванию нового соседа.
    Внезапно ему стало так тревожно, так тягостно, что поход в поликлинику показался ему избавлением. Он собрался и, взяв книжку потолще, убежал закрывать свою справку.
    Подполковник открыл окно и закурил в тусклый дневной свет.

    В коридоре затенькал звонок. Никто не шёл открывать, и подполковник слез с табуретки   и впустил в квартиру девушку в серой куртке.
Сердце его кольнуло. Девушка была похожа на его давнюю любовь, он чуть было не обратился к ней по имени – и в последний момент удержался - разница была в сорок лет. Той женщины, должно быть, и нет сейчас на свете – только откуда взялось это движение, поправляющее чёлку, упавшую на лоб?
    Перед ним помахали бланком квитанции – и он махнул рукой в сторону комнаты старухи Извергиль, не переставая думать о той девушке, которая сорок лет назад билась и кричала под ним на узкой койке общежития.
    Подполковник знал, что к старухе придут, вернулся к себе, и плеснул воды на грязное шершавое стекло. Вдруг скрипнула дверь, и он увидел уборщицу, что тихо подошла к нему.
    Быстрым движением она вцепилась ему в ногу, а потом толкнула вперёд. Стукнула об пол табуретка. Подполковник ещё успел схватиться за шпингалет, но пальцы тут же выпустили его круглый шарик.
    И он ощутил себя в воздухе.
    «Как же так», - успел он подумать в недоумении. – «Как же так, всё не так, как надо».

    Мальчик шёл по пустой улице и думал о своей новой учительнице. Он вспоминал её голос и запах. Теперь есть хороший стимул идти в школу. Но вдруг её там нет? Зачем она пропала так странно?
    А вдруг это практикантка из пединститута, и практика скоро кончится? А вдруг Чучельник прав?
    А вдруг всё не так.
    Город был сух и промыт прошедшим дождём. Чистые окна домов сверкали на солнце.




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

Извините, если кого обидел

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments