Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про то, что два раза не вставать

Принялся опять смотреть сериал про Маяковского.
Новоселье у Бриков, Агранов жуёт что-то, Пастернак брезгует этим "отделением ЧК", и в прихожей говорит Маяковскому, что он в поэзии чахнет. Вдруг очутилися в Париже, и Маяковский пьёт кофе с женой Арагона. Получает отпускной от американской матери своей дочери, и тут, дыша духами и туманами появляется Яковлева. Вот точно - в этом сериале по одной женщине на серию. Тут я понял, что меня в этом сериале занимало: Маяковский тут какой-то безумный автор экспромтов. По любому поводу он выпаливает две-три знаменитые строчки. Нет, чудесный образовательный сериал - даже merci переводят. О, да тут Агранов Лилю в авто прижал.

Ужасно интересная эволюция случилась в русском языке со словом «нефтяник».

Сначала в нём были «нефтяники из Баку», люди, что имели дворцы в этом южном городе и отдавали дочерей в Смольный институт - не знаю как, не спрашивайте, но моя двоюродная бабушка дружила с девочкой по фамилии Багирова, потом уехавшей в Париж. Вот она-то и была та самая дочь нефтяника.
Потом слово «Смольный» приобрело новое значение, и за ним подтянулось и слово «нефтяник».

Но по инерции Маяковский пишет «Не тебе в снега и в тиф шедшей этими ногами, здесь на ласки выдать их в ужины с нефтяниками». Спустя полвека Карабчиевский оговаривается: «Речь,  конечно, не  о  героических нефтяниках  Каспия,  а  о  парижских нефтяных  магнатах.  Именно этим  буржуям-толстосумам  вынуждена  -  но не должна!  - выдавать  на  ласки свои  длинные  ноги  очаровательная  Татьяна Яковлева. Должна  же  она выдавать их  другим  -  кому подскажет  классовое сознание  (не её,  конечно, а  наше).  Если  бы  она выдала  литейщику Ивану Козыреву,  только что  вселившемуся  в новую квартиру,  или  тем  же рабочим Курска, добывшим  первую  руду, то основании для ревности, этого дворянского чувства,  у Маяковского вроде бы  не должно было  быть. Но такая вероятность затуманила бы ситуацию, но он её  не рассматривает».

Когда я занимался геофизикой, то всё вполне соответствовало стереотипу – «советские нефтяники» были вполне себе чумазые люди, с северными надбавками и тяжёлой работой. В кинохронике показывали как они умывают свои грязные рожи чёрным золотом, и цвет их лиц от этого не меняется. Потом я работал по нефти, то видел нефтяников вдосталь - и тех, что бурили всухую, и тех, что прокалывали линзы посередине, как, впрочем, и грамотных инженеров, что виртуозным бурением экономили стране миллионы, и тех, кто нутром чувствовал каждый сантиметр пласта. В первое воскресенье сентября грамотные начальники стопорили буровые станки, потому что спирт ломил железо в День нефтяника. Затем что-то щёлкнуло, нефть стала по четыре, потом по семь, затем по двадцать - и так далее до ста сорока.

И  нефтяниками стали опять те, у кого девка в институте благородных девиц, ландо, дворец и девичьи ноги на плечах. Правда, говорят, что теперь маятник качнётся в прежнюю сторону.
А, может в фавор выйдут газовщики, побив нефтяников, и фраза «Заходил газовщик» будет означать не маньяка-убийцу по кличке «Мосгаз», а визит барина с шампанским и цветами.

Кто уж точно прожил долгую, насыщенную жизнь, так это Яковлева, то есть Татьяна дю Плесси-Либерман.

 

Шкловский в своей книге «О Маяковском» пишет: «Владимир Владимирович поехал за границу. Там была женщина, могла быть любовь. Рассказывали мне, что они были так похожи друг на друга, так подходили друг другу, что люди в кафе благодарно улыбались при виде их.

Приятно видеть сразу двух хорошо сделанных людей.

Но для того, чтобы любить, надо Маяковскому ревновать женщину к Копернику.

Старая любовь не прошла».

И вот тут появляется, как кролик из шляпы, история с цветами. Канонический её текст похож на «святое письмо», что передаётся из рук в руки: «Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов - гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз орхидей, астр или хризантем. Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента - и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: “От Маяковского”. Его не стало в тридцатом году - это известие ошеломило её, как удар: неожиданной силы. Она уже привыкла к тому, что oн регулярно вторгается в её жизнь, она уже привыкла знать, что он где-то есть и шлет ей цветы, Они не виделись, но факт существования человека, который так ее любит, влиял на все происходящее с ней: так Луна в той или иной степени влияет на все живущее на Земле только потому, что постоянно вращается рядом. Она уже не понимала как будет жить дальше - без этой безумной любви, растворенной в цветах.

Но в распоряжении, оставленном цветочной фирме влюбленным поэтом, не было ни слова про его смерть. И на следующий день на ее пороге возник рассыльный с неизменным букетом и неизменными словами: “От Маяковского”.

Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось.

Цветы приносили в тридцатом, когда он умер, и в сороковом, когда о нем уже забыли. В годы Второй Мировой, в оккупировавшем немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом “люблю”, то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти. Потом союзные войска освободили Париж, потом, она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские вошли в Берлин - а букеты все несли. Посыльные взрослели на ее глазах, на смену прежним приходили новые, и эти новые уже знали, что становятся частью великой легенды - маленькой, но неотъемлемой частью. И уже как пароль, который дает им пропуск в вечность, говорили, улыбаясь улыбкой заговорщиков: “От Маяковского”. Цветы от Маяковского стали теперь и парижской историей».

 Следы ведут к киевскому человеку Аркадию Рывлину (1915-2007). Это инженер, работавший на заводах тяжёлого машиностроения, писавший стихи (несколько вышедших сборников с 1948 по 1980), в девяностые уехавший в Америку, потом вернувшийся в Киев и скончавшийся не так давно. При этом никаких собственных воспоминаний о встрече с Яковлевой у него нет.

Историю их парижских посиделок рассказывают от третьего лица:

«Советский инженер Аркадий Рывлин услышал эту историю в юности, от своей матери и всегда мечтал узнать правда это или красивый вымысел, пока однажды, в конце семидесятых ему не случилось попасть в Париж.

Татьяна Яковлева была еще жива, и охотно приняла своего соотечественника. Они долго беседовали обо всем на свете за чаем с пирожными. В этом уютном доме цветы были повсюду - как дань легенде, и ему было неудобно расспрашивать седую царственную даму о когдатошнем романе ее молодости: он полагал это неприличным. Но в какой-то момент все-таки не выдержал, спросил, правду ли говорят, что цветы от Маяковского спасли ее во время войны? Разве это не красивая сказка? Возможно ли, чтобы столько лет подряд...

- Пейте чай, - ответила Татьяна - пейте чай. Вы ведь никуда не торопитесь?

И в этот момент в двери позвонили.

Он никогда в жизни больше не видел такого роскошного букета, за которым почти не было видно посыльного, букета золотых японских хризантем, похожих на сгустки солнца. И из-за охапки этого сверкающего на солнце великолепия голос посыльного произнес: “От Маяковского”".

В этой истории всё прекрасно – и цветы и любовь. Поэтому блогеры охотно перепечатывают (вернее, перекладывают) её в свои уютные журнальчики. Ну, и, натурально, снабжают картинками ночного Парижа, и фотографией корзины с цветами, взятой напрокат с сайта брачного агентства.

Но ещё прекраснее в этой истории то, что Татьяна Яковлева, в замужестве дю Плесси, а во втором замужестве дю Плеси-Либерман (1904-1991), вовсе не жила всю жизнь в Париже. После свадьбы она уехала с мужем в Варшаву, в зону, малодосягаемую для парижских цветочных магазинов. С мужем, кстати,она потом рассталась, вовсе не бедствовала, а чуть погодя, во время войны случилась печальная история – дю Плесси был лётчиком, воевавшим на стороне союзников, и его сбили в 1941 году. Татьяна Алексеевна с дочерью бежали от войны в Нью-Йорк, где и прожила довольно долго. Умерла она, кажется, где-то в Коннектикуте, но не в этом суть.

Подобное лучше всех описал Набоков в романе "Соглядатай". Там герой, рассказывает своим знакомым-эмигрантам, как он решил организовать партизанский отряд в Ялте после ухода белых. Он мрачно и со значением рассказывает, как они скрывались в горах, он был ранен, дополз, истекая кровью до Ялты. От вокзала раздавались выстрелы, там, видимо, кого-то расстреливали. Он, отлежавшись у друга, решил бежать из города, но на вокзале его опознала горничная, служившая у его друзей. Он думал, что его ведут на допрос, но его просто ставят к стенке пакгауза. Тогда он из браунинга уложил одного, второго и, воспользовавшись тем, что проходящий поезд разделил его и преследователей, убежал.
Набоковского героя слушают внимательно, а после счастливой развязки один из гостей говорит печальным голосом:

-  К  сожалению,  в Ялте вокзала нет.

«Это было неожиданно и  ужасно.  Чудесный  мыльный  пузырь, сизо-радужный, с отражением окна на глянцевитом  боку,  растёт, раздувается -  и  вдруг  нет  его,  только  немного  щекочущей сырости прямо в лицо».

Так и с этой историей.

Нет, конечно, цветочный магазин мог высылать нарочного на подводной лодке, что прорвавшись через немецкую блокаду, доставляла привет от Маяковского в Нью-Йорк. Корзины с цветами могли путешествовать на тайном самолёте, который укрываясь от зениток, доставлял их в Америку. Многое можно придумать. Киевский инженер, писавший стихи, умер, и я не хочу придумывать детали его истории.

В Ялте вокзала нет.

Но отчего не быть цветам?

Цветам можно. Причём есть куда более спокойные истории. Вот, к примеру, (понятно, что источник не академический), но: «И все же Татьяна была почти влюблена. Еще бы! Маяковский умел ухаживать, как никто! Он, к примеру, договорился в цветочном магазине, чтобы каждую неделю ей домой доставляли цветы с приколотой запиской — каждому букету свое четверостишие. Всего их было пятьдесят четыре»[1].

А вот совершенно неажиотажная книга Александра Михайлова в серии ЖЗЛ «Маяковский»: «Так ли это или не так, помогает понять переписка, возобновившаяся после отъезда Маяковского в Москву. Уезжая из Парижа, он устроил свои проводы в ресторане «Гранд Шомье». Были Арагон, Эльза Триоле, Яковлева, еще один парижский знакомый Маяковского и бывший тогда в Париже Лев Никулин. Никулину запомнилось, что все за столом веселились, вели себя так, будто расстаются, чтобы скоро встретиться. Уезжая из Парижа, Маяковский оставил деньги в цветочном магазине, и Татьяне Алексеевне еженедельно приносили цветы «от него». Для каждого букета была оставлена записка в стихах, как визитная карточка, с шутливой подписью - Маркиз WM. В письмах из Москвы снова звучат слова, полные нетерпения и надежды»[2].

Но дело не в том, год, несколько месяцев или неделю доставляли цветы виконтессе дю Плесси и даже не в том, каково соотношение гонорара и счетов из оранжереи. 

Но ведь обывателю не интересно «как было». Ему нужно, чтобы был миллион алых роз, чтобы поступок был причудлив, чтобы кровь и любовь, и по ялтинскому вокзалу, бежал, отстреливаясь мускулистый красавец, лейтенант флота, а в груди доверчивой и слабой ещё достаточно отваги похитить важные бумаги для неприятельского штаба. И в исступленьи, как гитана, она заламывает руки. Разлука. Бешеные звуки затравленного фортепьяно.

Сентиментальная горячка обывателя превращает хорошую историю в хуй знает что.

 

Извините, если кого обидел



[1] Арсеньева Е. Дамы плаща и кинжала. - М.: Эксмо, С. 185.

[2] Михайлов А. Маяковский – М.: Молодая гвардия, 1988. С. 497.




Извините, если кого обидел

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments