Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про то, что два раза не вставать

***

– А что за история, после которой Вы передвигались лишь на костылях? Или это табу? Поиск по блогу результатов не дал.

– А это давно было – до Живого Журнала: «Жил я тогда особой жизнью: по дому ходил с одним костылём, на улице – с двумя, мочился по утрам два раза – один в банку, а второй в раковину и дёргал свой хрен сам, без чужой помощи.

Нет, сначала, как известно, лежал я в больнице. Лежал долго, привык. Всё смотрел на разных людей, которых меняли как блюда на званом обеде.

Рядом лежал олигофрен. Говорил он:

– Виталька, бля, завтра домой едет... Витальке, бля, костыли принесли...

Лопотал он громко и матерно, а иногда плакал. Плакал горько – выл в подушечку. Перед операцией ему рассказали, что нескольких больных режут одновременно, и он написал на своей ноге: «виталькина левая нога», чтобы не пришили по ошибке чужую – какого-нибудь негра, например.

Была у него девушка – маленькая и круглая, головкой похожая на маленькую луковку.

Брат приходил к нему, немногословный и более вменяемый.

Все они были нерасторжимы в своей похожести, тягостно было слушать их горловую речь, будто была передо мной пародия на нормальную семью, нормальную любовь, нормальные отношения. А пародия эта была яркой, с цветом, запахом, и струился мимо моей койки утробный матерный строй.

Был в этой палате бывший таксист, проработавший в такси шестнадцать лет, а потом просидевший двадцать семь месяцев в Бутырках по совершенно пустяковому – за какие-то приписки, за какие-то махинации начальства. А как-то весной он пошёл по улице и нёс авоську с тремя десятками яиц. Бывший таксист поскользнулся, но не разбил ни одного яйца. Правда, при этом он сломал руку.

Другой мой сосед – ухоженный старичок, был удивительно похож в профиль на французского президента Миттерана.

Соседи менялись, а я между тем говорил с теми и с этими.

– Ты вот как влетел? – учил я олигофрена жизни. – Двинул за водкой, перебегал в неположенном месте... Материшься всё время. Вот погляди, то ли дело я – трезвый, неторопливый, сбили на пешеходном переходе.

Заведующего отделением звали «оленеводом». Намекая на редкостное имя и отчество, видимо. На одном из обходов он представлял больных профессору.

– Демьянков, олигофрен – произнес оленевод.

– Чт-оо!? – возмутился Демьянков.

– Демьянков, военнослужащий, – не меняя тона, исправил положение оленевод.

Чем-то моё существование напоминало день рождения, потому что постоянно, хотя и в разное время приходили друзья и несли – кто закусь, а кто запивку.

Пришёл армянский человек Геворг и спросил, не играем ли мы в карты.

– Да, – мрачно ухмыльнулся я. – По переписке.

Можно, конечно, делать из карт самолётики, но нет вероятности, что они прилетели бы в нужное место. Самолётики были сочтены излишеством.

Под вечер приходила правильная медсестра, оснащённая таблетками, шприцем и чувством юмора.

– Дам всё, кроме любви и водки, – говорила медсестра, перебирая в чашке таблетки.

А вот другая история – и всё про то же. Ее мне рассказал друг, покачиваясь на краешке моей койки. В Симферополе началась новая война. Киевское правительство начало выяснять, кто здесь главный, и объявило войну преступности. С Западянщины прислали нового начальника милиции с замечательной фамилией Москаль. Как он там раньше существовал – непонятно. Началась борьба с преступностью, заморозили приватизацию Южного берега. Четыре десятка депутатов Верховного Совета Крыма оказались в розыске. Один, самый главный мафиозный человек, был даже арестован – не ожидал от милиции такой наглости. Всего этого наш приятель, лежащий в больнице после аварии, не знал. У него была амнезия, и вот он лежал чистенький и умытый, со всякими грузиками на ногах и руках, абсолютно ничего не помнящий.

В эту больницу положили одного недострелённого бандита. Те, кто его недострелил, решили завершить начатое, и просто кинули гранату в ту палату, где он лежал. Недострелённый в этот момент куда-то вышел, и вместо него погибли врач и медсестра. После этого недострелённого положили прямо в палату к нашему приятелю.

И вот, завидев такое дело, приятель наш от ужаса пришёл в себя. Амнезия его прошла, и он, стуча по асфальту гипсом и гремя грузиками, уполз домой.

Вот так я и жил.

Текст этот похож на жидкость в колбе – от переписывания, как от переливания он частично испаряется, а частично насыщается воздухом, примесными газами, крохотной козявкой, упавшей на дно лабораторной посуды.

В больнице время текло справа налево, от двери к окну. Из двери появлялся обход, возникали из её проёма градусники и шприцы, таблетки и передвижная установка УВЧ с деревянными щупальцами, увитыми проводами.

Время становилось изотропным не сразу, постепенно вымывая старые привычки. Вот я и забыл, что можно спать на боку. Движение времени создавало ветер, уносящий планы на будущее. Всё покрывалось медленным слоем жидкого времени, его влажной патиной».

***

– А в казино играете? Если да, то теперь ведь за границу надо ехать, в Баден-Баден...

– По-моему, где-то в России уже открылись новые казино – в специально отведённых зонах. Однако ж моему другу Владимиру Павловичу подарили недавно рулетку и стол зелёного сукна. Хоть я и равнодушен к игре, можно наведаться к нему в гости. Если что.

– «Равнодушен, можно, если что» – звучит как приглашение?..

– Приглашение? Что за приглашение? Я к тому, что у меня есть домашняя рулетка в доступном месте, однако ж я к игре равнодушен. Владимир Сергеевич, а не Фёдор Михайлович.

– Скажите, а когда следующий раз в такси поедете? Я к вам подсяду, чтобы прижаться ненароком.

– Нет, Виктор Петрович, я в такие игры больше не играю. Вы в прошлый раз тоже ко мне в машине прижимались, так мало того, что вы с ледобуром были, так ещё и с рыбой в мешке, да ещё и совершенно бухой. Нет-нет, Виктор Петрович, я вас, конечно, люблю, но увольте.

– Писатель, вы зачем это тут паноптикум развели: Вася Векшин, царствие ему небесное и прочая Валентина Степановна, а? Зачем?

– Мне каждый читатель важен, каждого люблю. Даже если он задаёт странные вопросы, нервными болезнями болен и натужно острит.

***

– Водка? Красное вино?.. Портвейн?! Под пельмени или под шашлык? Или сыр вонючий-превонючий с родословной на три страницы? В бане или на лужайке?

– Из всего этого больше всего меня возбудили слова «в бане». Баня – это чудесно.

– А из бани – нагишом в прорубь?

– А это уж как выйдет: летом-то далеко голым бежать – через леса и перелески, через степи, тайгу и тундру – до ближней проруби.

– А как насчет выпить?

– Да, собственно, я не пью. Это довольно странно для человека, который пишет об алкоголе, но я довольно много пил раньше, и без большого ущерба для здоровья и репутации. Одним из самых удивительных открытий было то, что когда я перестал пить алкоголь (не бросил, а именно надолго перестал), то моя жизнь совершенно не изменилась. Не было не трагедии, ни ломок, ни раздражения.

– Вы не употребляете спиртные напитки из принципа, в пику окружающим? Или на Вас давно ворчит Ваша печень? И вообще, какие преимущества даёт такой образ жизни?

– В пику окружающим, это если бы я всюду ходил и бормотал «А я не пью, я не пью, не предлагайте, не предлагайте мне, всё равно не уговорите, даже и не пробуйте».

Причины, впрочем, тут социальные, а не медицинские. С алкоголем очень интересно экспериментировать, и, как оказалось, так же интересно и с его отсутствием. Может, появится какое-нибудь обстоятельство. Стану пить и всё такое. Вот меня в своё время очень раздражало, что друзья меня выводят на люди, как цыгане медведя: «Вот, глядите, сейчас Владимир Сергеевич выпьет стакан водки залпом и ему ни–че–го не будет»! Всё-таки будет, и проснётся во мне голод, а, к тому же, что ж такого хорошего, что ничего не будет?

Во-первых, очень многие из моих друзей стали если не спиваться, то, напившись, вести себя дурно. У них к сорока кончается тот завод здоровья, который позволял им в двадцать пить всю ночь напролёт. И это теперь не весёлый хмель, от которого пускаются люди в пляс и девки задорно трясут грудями, и даже не пронзительный ужас русской пьянки, после которой приходит Откровение. Нет, некоторые мои друзья начали спиваться тупо и неинтересно, и я встал перед вопросом – пить ли мне с ними, или избегать их общества. Первое мне не подходило – у них начинались проблемы со здоровьем, и всяк меня мог упрекнуть, что ж, дескать, ты им потакаешь, ты – здоровый бык, встал и пошёл, а у него приступ был. Поэтому мне хотелось избавиться от соучастия.

Во-вторых, это очень помогло структурировать время – и не то, что я употребил освободившееся с пользой, вовсе нет. Просто жизнь за вычетом этого ритуала стоила того, чтобы в неё всмотреться. Ну, правда, она и безобразнее – но тут ничего не поделаешь.

В-третьих, в нашей стране, человек, что не будет пить, всё время оправдывается. Он говорит, что сегодня за рулём, что пьёт лекарства или придумывает что-то ещё. В этом и заключён очень интересный социальный опыт. Когда ты здесь и теперь говоришь: «нет, я не хочу», ты вдруг осознаёшь, что если тебе сейчас позвонит дон Корлеоне, то ты сможешь спокойно произнести в трубку: «Спасибо, но ваше предложение меня не интересует. Я вынужден отказаться. Перезвоните мне как-нибудь позже»...

А потом, может, начну пить – для меня это занятие с особым смыслом, не просто так.

– Какие вина Вы любите? Или напитки вообще?

– В юности любил грузинские вина – они тогда в СССР замещали то, что называется «французскими винами». Потом полюбил тяжёлые и сладкие крымские вина. Потом случилось то, что случается со многими мужчинами, набирающими возраст – я больше стал пить крепкое – и часто вовсе не виноградные спирты. Водка, кстати. очень строгий напиток – куда строже в общении, чем коньяк. Она требовательна не только к себе, к своей температуре, но и к обстановке и к столу...

В общем, если я сейчас стану пить, то, наверное, сосредоточусь на крепких сорокаградусных (и выше) напитках.

***

– Какой роман вы считаете последним (на сегодняшний день) великим романом?

– По-моему, все великие романы остались в прошлом веке. Я считаю, что великий роман – это вовсе не идеальный роман. «Доктор Живаго» вызывает множество претензий у разных, вовсе не глупых людей, но это роман великий. А вот «В круге первом» не великий, как мне кажется. «Тихий Дон» великий роман, и «По ком звонит колокол» – тоже. И «1984» – тоже.

Не знаю, не могу определить – но последние романы такого рода надо для очистки совести поискать в литературе шестидесятых-семидесятых. По обе стороны океана.

Извините, если кого обидел

 

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments