Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про то, что два раза не вставать

Один из самых интересных и совершенно неизученных мотивов в русских дневниках и мемуарах – мотив предательства.

Дело в том, что предавались не только люди или идеалы, предательство ощущались по отношению к творчеству и чужим ожиданиям.

Изменился общественный уклад, и было совершено множество отказов от старого мира и тех присяг, которые, явно и неявно, давали ему люди. Отказывались от обязательств перед Богом и старой властью, перед сословием и чином, перед прочими правилами жизни. Создавались новые правила, от которых отказывались тоже, и к концу двадцатых возникло множество коммунистов, которые говорили о предательстве прежних идеалов Революции точно так же, как они говорили о предательстве Революции теми, кто начал НЭП.

Собственно, формулировалось само понятие «предательства» как термина.

Лидия Гинзбург в декабре 1931 года есть такая запись: «Шкловский приезжал в начале декабря. Я его не видела. Он всё ещё не ходит в «квартиру Гуковского», а я кончала роман, и у меня не хватило ни времени, ни энергии, ни добродушия его разыскивать. Он позвонил только один раз, поздно вечером, и говорил со мной необыкновенно охрипшим голосом. Сказал, что назавтра приглашён к Груздеву и Ольге Форш.

– Нельзя ли вас оттуда извлечь?

– Попробуйте сообщить туда, что вы умираете.

– Я позвоню и скажу, что я умираю и без вас не могу умереть спокойно.

На другой день я играла в покер и не позвонила».

И далее:

«Шкловский стал говорить Вете что-то такое про Тынянова. Вета прервала:

– Мне надоело, что вы предаёте Юрия и всех… Вы обожаете неудачи ваших друзей…

– Разве? – он задумался. – Действительно, Юрия предаю. Борю? – тоже предаю.

– Гинзбург предаёте?

– Гинзбург, – он поморщился, – предаю немножко.

– Меня предаёте, сказала Вета, – я знаю, вы говорите всем: нехорошо живёт Вета, скучно живёт…

Прощаясь, он сказал ей:

– Передайте Люсе, что я её очень люблю и предаю совсем немножко».[i]

Вета, что упоминается здесь – это Елизавета Исаевна Долуханова (1904 – 1938?). Она родилась в Тифлисе, считала себя армянкой, а своим родным языком – русский. В начале двадцатых годов Елизавета Долуханова переехала в Петроград. Осенью 1924 года поступила на ВГКИ (Высшие государственные курсы искусствоведения (ВГКИ) при Государственном институте истории искусств).

 Дмитрий Устинов замечает: «По-видимому, непосредственные духовные интересы Е. И. Долухановой не лежали в сфере науки, поэтому в строгом, формально-научном смысле она не принадлежала к числу младоформалистов (как некому научно-корпоративному единству), однако нет сомнения, что она играла заметную (и своеобразно колоритную) роль в их бытовой жизни, осмыслявшейся и обыгрывавшейся самими младоформалистами как “дело культуры (литературы)”».[ii] Но только доверять её пересказанным словам, и словам, пересказанным ею нужно с осторожностью. Елизавета Исаевна была чрезвычайно одарённым человеком, и прирождённым сочинителем: сама Гинзбург пишет: “<...> максимально словесный человек, какого мне пришлось встретить, – Вета. У нее <...> совершенно непроизвольная, замкнутая и эстетически самоценная речевая система. У людей, просто хорошо говорящих, то, что хорошо в их разговоре, падает на отдельные выражения, в большей или меньшей степени заполняющие речь. Такие словесные люди, как В<иктор> Б<орисович Шкловский> и Вета, выразительны сплошь, вплоть до а, и, что, когда. <...> Шкловский закрепил особенность своей устной речи в речи письменной. Система Веты, к сожалению, не дойдет до потомков. Я не стала бы уговаривать её писать. Уже в своих письмах она гораздо ниже, чем в разговоре. <...> “В жизни” она мгновенно переваривает, встряхивает и ставит на голову всякую литературность, которая еще стояла на ногах».

Устинов дальше отмечает: «Впрочем, при чтении многочисленных отзывов Гинзбург о Вете нужно учитывать особый, “романический” характер их личных взаимоотношений».

Дальнейшая судьба Долухановой была трагична. Мариэтта Чудакова замечала: «Со слов нескольких современниц нам известно, что в середине 1930-х годов Елизавету Исаевну Долуханову, в то время – уже жену художника В. В. Дмитриева, вызвали в НКВД и предложили стать осведомительницей («У Вас бывают в гостях такие люди!.. Приглашайте почаще, побольше...»). Ища мотива для отказа, она сказала, что у них маленькая квартира. «Пусть это Вас не беспокоит – с квартирой мы поможем!» Ее вызывали несколько раз». Неизменно отвечавшая на предложения о секретном сотрудничестве отказом, Е. И. Дмитриева была арестована 6 февраля 1938 года. Погибла в тюрьме в 1939 году».[iii]

Но дело в другом – все эти истории в литературной среде многажды обкатывались, эпизод, случайно обороненная фраза становились фрагментами литературного текста, и решительно непонятно, что там происходило на самом деле. Особенно в тот момент, когда в мемуары проникает изящная сцена, заканчивающаяся пуантом.

Шкловского много раз упрекали в предательстве – все дело в том, что в двадцатые годы он двигался с очень большой скоростью. Часто конструкции, которым он служил, устаревали и исчезали так быстро, что упрёки в предательстве раздавались уже после того, как истлели их обломки.

Менее всего люди прощали обманутые ожидания.

Шестью годами раньше, 7 июля 1925, Гинзбург пишет Борису Бухштабу из Одессы: «…мы с Москвой на этот раз не поладили. – Она встретила меня обычной теснотой, не совсем обычным отъездом (на аэроплане) Виктора Борисовича и совершенно необычайной, провокационной, температурой.

На все это я ответила дурным настроением и дурным самочувствием, не говоря уже о недостаточной огнеупорности…

А впрочем... а впрочем... Шкловский писал друзьям о русских друзьях и о Петербурге; спрашивал, починен ли провал в мостовой против “Дома Искусства”. Сейчас Шкловский, живя в России, обходится без Петербурга, без друзей и без “Дома Искусства”, и даже без истории искусства; у него жена и ребенок, и в Москве ему платят 400 руб<лей> за редактирование так называемого “Красного Синего Журнала”[1] .

Если ты скажешь, что каждый из нас может подобным образом свернуть в сторону, я возражать не стану; если ты скажешь, что это скверно, я отвечу, что это безразлично.

Несущественно, любит ли человек два года, пять лет или десять. Существенно то, что мы в течение двух недель любим до гроба; что мы “никогда не прощаем” неприятность, которую забываем в полтора часа, что мы “порываем навеки” тогда, когда миримся через сутки. Вот на чем познается условность времени и неисчерпаемость переживания.

Иуда Искариот продал Христа за 30 серебряников; Виктор Шкловский продал Институт за 40 червонцев. Надеюсь, если мы вздумаем продавать друг друга, мы не сделаем этого бесплатно, а пока что будем переживать Вечность в течение летних каникул. Вообще – “тут может быть два случая” и стоит ли из-за какого-то паршивого “Синего Журнала” заранее волноваться!

Кроме того, надо быть хорошим до тех пор, пока это возможно. Быть хорошим куда приятнее, чем быть скверным. Не изумляйся – это я только всего продолжаю наш старый разговор, начавшийся между Биржевым мостом и Дворцовым.

Пожалуйста, Боренька, не вздумай сделаться сволочью к моему возвращению. Во-первых, это будет покушение с негодными средствами. Во-вторых... я отлично знаю, как может стошнить человека от собственного благонравия, но, честное слово, это еще лучше, чем когда тошнит от всего другого прочего.

Ул. Баранова д. 6 кв. 6[iv]».

Со Шкловским в Москве действительно было сложно увидеться – он постоянно ездил в творческие командировки. Одна из них, как раз с путешествием на аэроплане, описана в «Третьей фабрике».

«В 1929 году друг Шкловского, не писавший прозы, - писал Борис Фрезинский в эссе «Скандалист Шкловский» - Б.М.Эйхенбаум утверждал в книге «Мой современник»[2]: «Шкловский совсем не похож на традиционного русского писателя-интеллигента. Он профессионален до мозга костей – но совсем не так, как обычный русский писатель-интеллигент… В писательстве он физиологичен, потому что литература у него в крови, но совсем не в том смысле, чтобы он был литературен, а как раз в обратном. Литература присуща ему так, как дыхание, как походка. В состав его аппетита входит литература Он пробует ее на вкус, знает, из чего ее надо делать, и любит сам ее приготовлять и разнообразить».

Бенедикт Сарнов в емкой статье «Виктор Шкловский до пожара Рима» вспоминает свой разговор со Шкловским в начале 1960-х годов, свои жалобы как раз на то, что «время виновато», и сокрушительный ответ Виктора Борисовича: «Понимаете, когда мы уступаем дорогу автобусу, мы делаем это не из вежливости». Образ, что и говорить, производит впечатление, но, если бы все так боялись автобуса, он бы никогда не сделал перерыва в своих безжалостных наездах на нас…

Потом Шкловский старался держаться на плаву, писал свои не задерживаемые цензурой книги и откликался на чужие. При его темпераменте и остром уме это не всегда бывало легко – скажем, пылко хвалить в газете фильм Чиаурели «Клятва», воспроизводящий историю, фальсифицированную Сталиным.

Шкловскому повезло – его не арестовали; в 1939 году он даже получил орден Трудового Красного знамени – это надо было заслужить. И все же орден – далеко не вся правда о Шкловском. В страшные годы террора «в Москве был только один дом, открытый для отверженных», – таково дорогого стоящее признание в «Воспоминаниях» Н.Я. Мандельштам, оно – о доме Шкловского. Исключительно сердечно, что ей в общем-то не свойственно, пишет Н.Я. о Василисе Георгиевне Шкловской…И еще одно важное свидетельство вдовы Мандельштама о времени террора: «Шкловский в те годы понимал всё, но надеялся, что аресты ограничатся “их собственными счетами”. Он так и разграничивал: когда взяли Кольцова, он сказал, что это нас не касается, но тяжело реагировал, если арестовывали просто интеллигентов. Он хотел сохраниться “свидетелем”, но, когда эпоха кончилась, мы уже все успели состариться и растерять то, что делает человека свидетелем, то есть понимание вещей и точку зрения. Так случилось и со Шкловским».[v]

Несмотря на ордена и Государственную премию, наиболее известные книги Шкловского оставались под гласным и негласным запретом. В списках цензуры, в частности значится: «528. Сентиментальное путешествие: Воспоминания 1917-1922 гг. – М.; Берлин: Геликон, 1923. – 391 с.

Список № 5 (Таллиннский список.1945 г.). Возвр.: Приказ № 197. 13.02.1958. ВП-1960.

Книга включает две части: “Революция и фронт” и “Письменный стол”. Цензурные претензии (помимо факта совместного советско-эмигрантского издания) вызвала первая часть: сцены расстрела рабочих в Петрограде, протестовавших против разгона Учредительного собрания в январе 1918 г., эксцессы “красного террора” (“каждого убивали на месте”), самосудов толпы и т.д.; помимо того, упомянут Федор Раскольников. Значительное внимание уделено издательству “Всемирная литература”, созданному в 1918 г. в Петрограде А.М.Горьким, и его сотрудникам, в частности, Блоку и Гумилеву. О расстреле Гумилева и смерти Блока, пришедшихся на август 1921 г., Шкловский пишет так: “Умер Гумилев спокойно (!-А.Б.). Блок умер тяжелей, чем Гумилев, он умер от отчаяния”, призывая затем: “Граждане, бросьте убивать! Уже люди не боятся смерти! Уже есть привычки и способы, как сообщать жене о смерти мужа” (с.336).

529. Ход коня: Сборник статей. – М.; Берлин, Геликон, 1923. – 206 с.

Список № 4. М., 1950. Св. список – 1961. Св. список – 73. Возвр. – ВП-1991.

Сборник эссе на различные темы литературы и искусства. Среди персонажей – Адриан Пиотровский, Вс.Мейерхольд, Сергей Радлов, Юрий Анненков».[vi]

 

Возвращаясь к правке и перемене смысла при ней, то есть, предательстве изначального текста, лучше завершить рассуждение цитатой из самого Шкловского:

«Когда-то я по заказу написал статью для «Правды». Критик Лежнев[3] (ныне покойный), который ведал отделом литературы и искусства, статью очень похвалил и при мне начал править. Долго правил. Перечёл и сказал: «Так. Теперь получилось говно. Но это еще не то говно, которое нам нужно». И продолжал править».



[1] Дмитрий Устинов в примечаниях к первопубликации этого письма замечает: «Имеется в виду двухнедельное, иллюстрированное, литературно-художественное и научно-популярное издание “Красный журнал”, выходившее в 1924-1925 гг. в Москве. В 1925 г. с 3-го по 9-й номер (февраль-май) заведующим редакцией этого журнала значился В.Б. Шкловский. Сарказм Гинзбург относит адресата к “бульварному” тонкому иллюстрированному “Синему журналу”, выходившему в Петербурге (Петрограде) с 1910 по 1918 г.: для людей, воспитанных на культуре символизма, упоминание этого издания служило чуть ли не нарицательным обозначением мещанской пошлости».

[2] Тут, в публикации ресурса «Букника» 21.11.2008 какая-то путаница – книга Б. Эйхенбаума, ныне изданная, называется «Мой временник», и Эйхенбаум не писал прозы, если, конечно, не считать Маршрут в бессмертие (Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова), что хоть и биографическая, но всё же проза.

[3] В то время на слуху была два литературных псевдонима «Лежнев»: один принадлежал Абрам Зеликовичу (Захаровичу) Горелику (1893, п. Паричи Бобруйского уезда, – 1938, Москва), литературный критик. По образованию медик, в 1922 году окончил в Екатеринославе (ныне Днепропетровск) медицинский институт. Теоретик литературной группы «Перевал» (до ее роспуска в 1932 г.). Противопоставлял теории «социального заказа» и «техницизму» лефовцев идею слияния идеологии и искусства. Выступал за «моцартианство» творчества, в противовес «сальеризму». Выдвинул лозунг «нового гуманизма». Арестован в 1938 году и расстрелян.

Другой Лежнев был литературный критик Исай Григорьевич Альтшулер (1891, Николаев, Херсонская губерния, – 1955, Москва). Он родился в богатой ортодоксальной еврейской семье, но в 1906 году вступил в РСДРП. В 1910 году уехал в Цюрих и окончил там философский факультет Цюрихского университета. В годы гражданской войны заведовал отделом в газете «Известия». Лежнев выступал в нем и как один из идеологов русского национал-большевизма (расценивавшего большевизм как почвенно-русскую мессианскую силу, отвечающую государственно-национальным интересам России). В журнале наряду с другими сотрудничали ассимилированные (см. Ассимиляция) евреи В. Богораз (Тан), В. Лидин, Я. Лившиц (1881 — ?), О. Мандельштам, Б. Пастернак, И. Эренбург, О. Хвольсон (1852–1934). Булгаков вывел Лежнева в «Театральном романе» под именем Рудольфи. Потом Лежнев был выслан из СССР, но работал в советском торгпредстве в Берлине. В 1930 вернулся и в 1935–39 работал заведующим отделом литературы и искусства газеты «Правда», жёстко проводя при этом политику партии в области культуры. Позиционировался как специалист по творчеству Шолохова. Избежал арестов и обвинений в космополитизме. Именно он и имеется в виду в истории, рассказанной Шкловским.



[i] Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. – СПб.: Искусство-Спб, 2002 СС 414-415.

[ii] Д. В. Устинов в примечании к публикации писем Л. Я. Гинзбург к Б. Я. Бухштабу (Новое литературное обозрение, 2001, N 49) пишет: « В анкете для поступающих, в графе “национальность”, Е.И. Долуханова указала: “армянка, родной язык русский” (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 692 (личное дело Е.И. Долухановой). Л. 1).

[iii] Чудакова М. О. Осведомители в доме Булгакова в середине 1930-х годов // Седьмые Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995-1996. С. 449-450.

[iv] Л. Я. Гинзбург. Письма Б. Я. Бухштабу (подготовка текста, публ., примеч. и вступ. заметка Д. В. Устинова). «НЛО» 2001, №49 .

[v] Каверин В. А. Эпилог: Мемуары – М.: Моск. Рабочий. 1989, с.42.

[vi] Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917-1991. Индекс советской цензуры с комментариями. - СПб, 2003. с.197.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments