Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про то, что два раза не вставать

Я продолжу свой курс в помощь застольному русскому пению. Надо, что ли, основать общество - как чудно звучит "Общество застольного русского пения". Буду там председателем, будем издавать сборники и обучать баянистов... Потом, правда мой секретарь Мигль проворуется и оставит меня наедине с сейфом, стыдливо приоткрывшем дверцу...
Но ладно: Вот Владимир Лакшин пишет о Твардовском (я как-то писал статью к юбилею Твардовского и всё хотел написать о Твардовском нетрезвом, причём написать трагично и уважительно - это как раз легко. Это "скандалы-интриги-расследования" писать трудно. А вот "Хмельной Твардовский" написать легко, как водка после бани - потому что по любви всё просто. Но заказчики мои были люди приличные и расстраивать их я не стал. Но по сей день остаюсь в убеждении, что именно такие вещи и надо писать к юбилеям). Так вот, вернёмся к воспоминаниям Лакшина: «Его песни тосковали, вспоминали былое, пророчили разлуку, утешали в беде; жаловались на скоротечность жизни и обещали верность в любви, предчувствовали утраты .и мужественно спорили с судьбой.
Он пел много песен редких, но и самые известные,- самые запетые песни звучали у него свежей новизной, может быть оттого, что пение было формой жизни его же собственного поэтического чувства. Пушкинского «Узника» он пел на особый замысловатый мотив, перенятый у отца. Слова там тоже были отчасти самодельные. Так, среди мечтаний о воле арестанту вспоминалась родная деревня, и Твардовский прибавлял с голоса отца нечто, чему сам невольно улыбался:

Девчонок там много,
Лю-у-бить некого...

А «Славное море — священный Байкал» пел вполне традиционно, но как-то особенно серьезно, истово.
Однажды сказал:
— Удивительная песня. Я мог бы написать, наверное, целую статью, разбирая ее строчка за строчкой Автор ее —Давыдов, но не гусар Денис Давыдов, а забытый поэт Дмитрий Давыдов, сибирский краевед. Ничего заметного, кроме этой песни, он, кажется, не сочинил. Но это шедевр, как бывает у автора одной вещи. Кто мог бы её заметить и оценить по-настояще. му тогда, когда она была написана? Разве что Пушкин, если б не умер двадцатью годами раньше.
И он принялся разбирать песню, идя от строки к строке. Это была блестящая импровизация, как бы конспект ненаписанной статьи.
«Славное море — священный Байкал...» Первая строка заявочная, говорил Твардовский, камертон всего стихотворения. Байкал — сибирское море, и море священное, потому что помощник беглецу. Первая строка всегда очень важна в песне. Она и место действия определяет, и сразу дает нужный тон и масштаб изображения. Кажется, Горнфельд говорил, что по первой строке сразу можно определить, удалось ли все стихотворение. Может быть, это наблюдение и не ко всем случаям, но правда, что без сильной, запоминающейся первой строки стихотворение редко получается, я это по себе знаю.
«Славный корабль — омулёвая бочка...» Вторая строка незаметно переводит нас к конкретности — и вот уже вся картина озера и беглеца в бочке, плывущей по волнам...
«Долго я звонкие цепи носил, Долго бродил я в горах Акатуя...» У Давыдова было иначе: «Худо мне было в норах Акатуя», то есть в шахтах, в Акатуйском руднике. Но когда песня сделалась народной, общерусской, те, кто её пели, не понимали этих слов и переделали — «в горах Акатуя», что легче доходит, Вообще местные названия и изощрённые образы в народной песне не держатся. Вместо «Партизанские отавы (то есть буйно растущая трава) занимали города» поют «Партизанские отряды...», что общепонятнее, да, может, и лучше.
«Старый товарищ бежать подсобил. Ожил я, волю почуя...» Понимаете ли вы, что эти строки трагические в отношении к еще одной судьбе? Старый-то товарищ сам не бежит. Отбегался. Когда-то, видно, попался, присужден к новому сроку и теперь только помогает молодому. Были такие, что бегали по нескольку раз и возвращены обратно, и сил уже не хватало на новый побег.
 «Шилка и Нерчинск не страшны теперь. Горная стража меня не поймала...» Очень сильно звучит эта география, это простое перечисление самых страшных каторжных тюрем...
«Шел я в ночи и средь белого дня. Шел и кругом озирался я зорко...»
Мы так поём, а у Давыдова было, пожалуй, точнее: «Близ городов я поглядывал зорко». Озираться в тайге и в ночи не обязательно, там за несколько суток ходу можно человека не встретить. Другое дело — вблизи городов поглядывать. Но песня мирится с некоторой условностью.
«Хлебом кормили крестьянки меня...» Когда ездил на Ангару, то застал еще в деревнях полочки у окон, на которые крестьянки ставили молоко, клали хлеб для бредущих через тайгу.
Твардовский рассказывал, что, работая над «Далями» (так он называл в разговоре свою поэму «За далью — даль») и собираясь ехать в Сибирь, он прочёл чуть не все о Байкале и песню Давыдова тогда впервые узнал всю.
— Она длинная, — говорил Александр Трифонович, — и есть еще отличные строфы: «Весело я на сосновом бревне Вплавь чрез глубокие реки пускался; Мелкие речки встречалися мне — Вброд через них пробирался...» — потом — как нашел на берегу старую бочку, и описание всего путешествия в ней. Вообще мы едва одну треть поем, и является соблазн сказать: вот народ-редактор оставил самое сильное, ненужное пропустил. Но это, может, и не всегда верно. Вот мы поём: «Славный мой парус — кафтан дыроватый». Кафтан — одежда старинная, уже в девятнадцатом веке редкость. А в стихотворении было: «армяк дыроватый» — это сразу увидишь, драная тюремная одежда беглеца. Но вообще-то — великая слава стихотворению стать такой песней. Бывают подобные шедевры-одиночки. Помните, как Маршак восхищался слепцом Козловым? «Не бил барабан перед смутным полком» в его переводе — это классика, и не ниже, чем самый лучший оригинал. Так вот и эта песня.
И Твардовский запел, а все подхватили с каким-то чувством бережности к песне и нового понимания знакомых слов».

Лакшин В. Открытая дверь. Воспоминания, портреты. – М.: Московский рабочий. 1989. – 448 с.



Кстати, чтобы два раза не вставать: вот полный текст Дмитрия Давыдова (1848) - ясно, что народ из этого текста половину строф повыкидывал.

Славное море — привольный Байкал,
Славный корабль — омулёвая бочка.
Ну, баргузин, пошевеливай вал,
Плыть молодцу недалечко!

Долго я звонкие цепи носил;
Худо мне было в норах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил;
Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь;
Горная стража меня не видала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка — миновала.

Шел я и в ночь — и средь белого дня;
Близ городов я поглядывал зорко;
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.

Весело я на сосновом бревне
Вплавь чрез глубокие реки пускался;
Мелкие речки встречалися мне —
Вброд через них пробирался.

У моря струсил немного беглец:
Берег обширен, а нет ни корыта;
Шёл я коргой — и пришёл наконец
К бочке, дресвою замытой.

Нечего думать, — бог счастье послал:
В этой посудине бык не утонет;
Труса достанет и на судне вал,
Смелого в бочке не тронет.

Тесно в ней было бы жить омулям;
Рыбки, утешьтесь моими словами:
Раз побывать в Акатуе бы вам —
В бочку полезли бы сами!

Четверо суток верчусь на волне;
Парусом служит армяк дыроватый,
Добрая лодка попалася мне, —
Лишь на ходу мешковата.

Близко виднеются горы и лес,
Буду спокойно скрываться под тенью;
Можно и тут погулять бы, да бес
Тянет к родному селенью.

Славное море — привольный Байкал,
Славный корабль — омулёвая бочка…
Ну, баргузин, пошевеливай вал:
Плыть молодцу недалёчко!


Извините, если кого обидел


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 37 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →