Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про то, что два раза не вставать

Заговорили о Паустовском.
Видимо, причина в Булгакове, поскольку они оба питомцы Александровской гимназии. (Вертинского, кстати, оттуда выгнали).
Удивительно то, что Паустовский родился в Москве, а сейчас, когда всё смешалось, кажется киевлянином.
Его много ругали - ещё при жизни.
И не только литературные начальники, но и коллеги. Один из них назвал Паустовского "гениальным плохим писателем".
Действительно, Паустовский очень интересен, если пишет про себя - как в знаменитых повестях о жизни, но мгновенно, когда выстраивает самостоятельный сюжет, становится чудовищно сентиментален.
Беда, собственно, не в самом Паустовском, а в специфических ожиданиях публики.
Это ожидания чувств, что бы уж доподлинно были чувства, и жизнь, и слёзы, и любовь.
В антисентиментальную эпоху спрос на чувства и романтику, конечно, никуда не пропадает.
И общественный желудок будет их выделять хоть из таблиц Брадиса.
И вот Паустовский занял особую нишу "про чувства и природу". Он во множестве взял из прошлой русской литературы приёмы и вписал их в советскую реальность. И пошли у него бродить по страницам все эти чудовищные старики в потёртых шинелях, декабристская любовь и кованные розы как символ повышенной духовности.
Тут ведь нет особой тайны: желание человека сопереживать никуда не девается, даже в эпоху коллективных чувств. И крестьянки чувствовать умеют.
А Паустовский был, с одной стороны, хорошо образованный человек - всё-таки в его жизни была Первая Императорская Александровская гимназия и огромный корпус прочитанных книг. Он помнил всю эту старую культуру, будучи очень молодым. С другой стороны, он миновал индустриализацию литературы.
Но даже интереснее - он миновал пору экспериментов его коллег.
Всё это буйство форм, попытки выразить новый рождающийся мир новыми средствами - шум языков Бабеля и Платонова, лязганье конструктивизма, понемногу скрывающиеся в тени настоящего абсурда развлечения обэриутов - это всё его как-то минуло.
Зато потом Паустовский, очень точно попал в точку общественного интереса к природе, лесам и зверушкам, охотничьим рассказам, что была вырезана из общественной эстетики лет на тридцать. Плюшевые пледы, слово "офицер", дачная веранда с сиреньью в вазе, бокал шампанского с видом на море, все эти эстетические ориентиры вернулись ещё при Сталине.
Я тут недавно размышлял над одним его рассказом.
У Паустовского есть рассказ 1943 года под названием "Снег". Это удивительный текст хотя бы тем, что он написан в точности по канону святочного рассказа.
Суть там в следующем - во время войны в маленьком северном городе поселяется певица из Москвы с дочерью. Живёт она без мужа (замужество было неудачное). Они поселились в доме старика, который сразу умирает. "Татьяна Петровна привыкла и к городку и к чужому дому. Привыкла к расстроенному роялю, к пожелтевшим фотографиям на стенах, изображавшим неуклюжие броненосцы береговой обороны. Старик Потапов был в прошлом корабельным механиком. На его письменном столе с выцветшим зеленым сукном
стояла модель крейсера "Громобой", на котором он плавал".
Это совершенный мир, что называется "дореволюция", и вот московская певица ходит по дому трогает чужие вещи и лицо хозяйского сына что служит "в Черноморском флоте" (сам предлог тут отдаёт запахами старины и добротности). Да и живёт в эвакуации певица не только с дочерью, но и с её нянькой - так что это рассказ об особом социальном слое. Под лаской плюшевого пледа.
Но вернёмся к сюжету. Лицо молодого лейтенанта на фотографиях кажется женщине знакомым.
Впрочем, лейтенант приезжает на побывку, но ещё на станции, узнав, что отец умер, собирается обратно.
Всё же он остаётся на ночь и между этими молодыми людьми возникает чувство привязанности.
Они чувствуют влечение друг другу, и лейтенант всю ночь ворочается на диване в кабинете, потому что "каждая минута в этом доме кажется ему драгоценной и он не хочет её упустить".
Наутро он едет на войну, а с дороги пишет: "Я вспомнил, конечно, где мы встречались, - писал Потапов, - но не хотел говорить вам об этом там, дома. Помните Крым в двадцать седьмом году. Осень. Старые платаны в Ливадийском парке. Меркнущее небо, бледное море. Я шел по тропе в Ореанду. На скамейке около тропы сидела девушка. Ей было, должно быть, лет шестнадцать. Она увидела меня, встала и пошла навстречу. Когда мы поравнялись, я взглянул на нее. Она прошла мимо меня быстро, легко, держа в руке раскрытую книгу Я остановился, долго смотрел ей вслед. Этой девушкой были вы. Я не мог ошибиться. Я смотрел вам вслед и почувствовал тогда, что мимо меня прошла женщина, которая могла бы и разрушить всю мою жизнь и дать мне огромное счастье. Я понял, что могу полюбить эту женщину до полного отречения от себя. Тогда я уже знал, что должен найти вас, чего бы это ни стоило. Так я думал тогда, но все же не двинулся с места. Почему - не знаю. С тех пор я полюбил Крым и эту тропу, где я видел вас только мгновение
и потерял навсегда. Но жизнь оказалась милостивой ко мне, я встретил вас. И если все окончится хорошо и вам понадобится моя жизнь, она, конечно, будет ваша. Да, я нашел на столе у отца свое распечатанное письмо. Я понял все и могу только благодарить вас издали".
Татьяна Петровна отложила письмо, туманными глазами посмотрела па снежный сад за окном, сказала.
- Боже мой, я никогда не была в Крыму! Никогда! Но разве теперь это может иметь хоть какое-нибудь значение. И стоит ли разуверять его? И себя!
Она засмеялась, закрыла глаза ладонью. За окном горел, никак не мог погаснуть неяркий закат".

Из этого рассказа (он был очень популярен, и я даже помню, как часто его хорошим актёрским голосом читали по радио), можно вывести многое.
Про то, что это рассказ святочный, я уже сказал.
Но заметьте, всё в этом тексте выглядит так, будто Паустовский написал его в 1915 году, а потом положил в стол лет на тридцать.
Это я к тому, что советская сентиментальность делалась из эстетики Российской Империи рубежа веков. По сути, она делалась из русской литературы - как Паустовский Мещерской стороны делался из Пришвина, как Белый-Бим-Чёрное-Ухо из Куприна, как Луна, собственно, сделана из сыра.

Кстати, чтобы два раза не вставать, я ещё вот что скажу. Тут в комментариях сразу возникли полярные мнения - либо "ату его, графомана" или, наоборот, "это не сентиментальность, глупые, а широта его души". Надо уважать оба эти мнения, но правда, как всегда, посередине. Во-первых, зона личных предпочтений необяснима, а значит бесспорна, во-вторых, читатель всегда вчитывает в писателя то, что ему нужно, а не то что тот писал. В третьих, анализ того, как устроен мир, так интересный мне, собвершенно не обязательно интересен другим. Другим-то хочется непосредственных чувств, и что в этом дурного? Я-то мизантроп, и жизнь моя негуста..

Извините, если кого обидел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 70 comments