Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про то, что два раза не вставать

Я вот вам про Шульмана расскажу. Того самого, которому какие-то негодяи надавали по голове и теперь он лежит в больнице.
Я вам про Шульмана расскажу не просто так, а для того, чтобы вы понимали, что за каждым тактим случаем стоит живой человек, а не какая-то дурацкая общественная функция типа "борец с рейдерами".
Это очень важно понимать, что в итоге всегда живой человек, а не функция.
Нравился мне Шульман. Много лет назад, пока мы не познакомились, я  никак не мог с ним раньше встретиться. В разных домах мне говорили: «Подожди, не уходи, вот еще десять минут, и придет Шульман!» Или же мне говорили: «Что же ты опоздал!? Шульман только что ушел, если ты сейчас посмотришь в окно, то еще его увидишь!»
И я высовывался в окно, добросовестно вытягивал шею, но видел только стену снега или струи дождя.
А однажды, на каком-то бестолковом мероприятии, на конференции или съезде бывших тогда в силе писателей, литератор Бочёнкин, сидя рядом в автобусе, толкнул меня локтем в бок – вот, смотри, Шульман. Я ударился лбом о стекло и опять не увидел ничего – только слякоть и несколько смазанных фигур.
Между тем, Шульман определенно существовал. Это я знал наверняка и потому еще что, девушка, по которой я вздыхал, была увезена Шульманом куда-то, а другая моя знакомая говорила:
– Знаешь, к нам вчера пришел Шульман и пел. Знаешь, он пел, он пел, как... Как викинг!»
И я представлял себе рыжебородого викинга, размахивающего мечом, а другой рукой обнявшего носовое украшение своей стремительной ладьи. Итак, Шульман, существовал на самом деле, в чем я потом и удостоверился. Он оказался высок, светловолос и, действительно, имел нордические черты.
Но, главное, он был интересен.
Учился он в Тюбингине. Мне понравилась его мысль, что у каждого иностранного слова, пришедшего к тебе, должны быть мать и отец – обстоятельства и история рождения. Я не помнил, что за слово он приводил как пример, но он хорошо рассказывал о бензоколонке, сидя на которой в ожидании машины, он учил словарь. И вот, слово было выучено именно там и накрепко связывалось с людьми, которые окружали Шульмана, везли его куда-то и говорили с ним. И это было правильно, потому что слова чужого языка, если они не всыпаны тебе в младенческую память, приходят не просто так. Они всегда имеют не только собственное значение, но и собственную историю, припасенную именно для тебя. А раз у слова есть собственная жизнь, значит, оно имеет родителей.
На всяких международно–германских литературных мероприятиях Шульман был что-то вроде Cherry on the Top.
Всем немцам он читал свое эссе о времени, которое, в отличие от эссе какой-то неизвестной девушки не получило премии в пятьдесят тысяч марок.
А потом мы сидели ночью за столом в какой-то ужасно запущенной квартире посреди Вены и вели разговор о Послании и образе Бога – типа о книге пророка Иезикиля. История про то, что можно вставить в раздел о бессмыссленности получении героем сокровища – история про три желания и колбасу. История бродячая, а приз в ней в том, что стали они жить-поживать да добра наживать.
Что-то было важное в этой истории с супругами, но я забыл эти обстоятельства.
Шульман написал книжку о Набокове – мне эта книжка не нравилась. Меня она не раздражала, а вот моего приятеля раздражала ужасно. Когда я намекнул ему, что Шульман любит Набокова, вот и говорит о нём, он начал топать ногами:
– Набоков – это такой писатель, по поводу которого всяк имеет что сказать.
Но я не стал спорить, потому что имел, что сказать, но книги про Набокова не написал.
Ещё я  с Шульманом ругался как велосипедист с велосипедистом - потому что я велосипедист осторожный, а он какой-то стремительный.
Но пострадал он не от велосипеда, а от каких-то упырей.
А когда ночь текла по Вене мы говорили  о том, что в «Пнине» сцена с чашей в раковине – на самом деле «моление о чаше». Моление о том, чтобы пронесло. Пронесло не чашу, а как раз наоборот, её исчезновение. Старый, беззубый Пнин... Человеческий вариант Набокова. И я, малосентиментальный вобщем-то человек, чуть не плакал, читая это место. Перечитывание «Пнина» было сродни расчесыванию раны. Тут уже не замечаешь ошибку Пнина, когда он слову logika сообщает «она» и «её» – «her».
Мог бы рассказать, что в Pale fire на странице 63 написано «not text, bat texture». Нет, про это, кажется мы в Москве уже говорили.
А роман Айрис Мэрдок «Черный принц» вызывал у меня все время ассоциацию с «Лолитой» Набокова. Шульман говорил, что прочитал «Черного принца» когда болел скарлатиной в армии, и этот роман произвел на него просто-таки физиологическое впечатление. В смысле – потряс. И, говорил Шульман,  роман Мэрдок замечательный, хотя в нем досказано и объяснено то, что, может быть, не надо было досказывать и объяснять.
Я так не думал, но сейчас я о другом.
Чтобы два раза не вставать, я вот что скажу - за каждой гражданской позицией стоит живой человек. Он не единица из криминальной статистики, и не один из поводов к сетевым спорам.
Человек живой. И это человека бьют по голове  и он вместо того, чтобы держать новорождённого сына на руках, лежит в больнице.

Извините, если кого обидел

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments