Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Category:

История про письма мёртвого человека

В этой  ночи у меня образовалось свободное время, и я начал размышлять о вчерашнем разговоре о писателе Гольдштейне.
Дело в том, что только что опубликовали письмо писателя Гольдштейна к критику Кузьминскому. Критик неодобрительно отозвался о романе писателя, и вот уже неизлечимый писатель сообщал критику, что тот неправ. Письмо это затерялось много лет назад, и теперь уже выплыло в виде открытого письма.
Ужасно тягостное осталось у меня впечатление от него, да и разговор о мёртвых всегда выходит невесёлый. 
Я как-то видел Гольдштейна в Тель-Авиве, и говорил с ним.
Это было лет пятнадцать назад, и в то время Гольдштейн, я думаю, ещё не был болен раком, но говорил он очень тихо, будто сильно уставший человек.
Я слушал его, и думал про себя: вот писатель, что честно отдаёт всего себя литературе, а то, что он пишет - я читать не могу. (Я много его читал по служебной обязанности, когда работал в одном книжном приложении к крупной газете).
Читать я это не мог не оттого, что это было как-то коряво написано, а оттого, что это мне казалось таким изводом "литературы повышенной духовности", которым все начали заниматься после прочтения ксерокопии романа Владимира Набокова "Дар". Будь Гольдштейн жив и продолжил писать, то в кадровой позиции "утончённая литература повышенной духовности" был бы не только Шишкин, а ещё и он.
Тут должна следовать скорбная фигура умолчания - когда человек умирает от рака,  его неприлично ругать в обществе.
Однако, единственное, что можно сделать в качестве настоящего уважения к мёртвому писателю, так это говорить о его тексте без скидок на болезнь и преждевременную смерть.
Ума не приложу, зачем это письмо сейчас перепечатано, а не доставлено адресату втихую - там писатель подставляется и стилем, и содержанием.
Мёртвый писатель пишет ужасно, но  казус с этим письмом оказался очень для меня полезен. Первая - этот ужасный стиль, с долгими периодами, обременённый придаточными, и паспортами учёности: "Ошибочно, далее, полагать, будто литература — если это действительно литература — пишется для читателя. Читатель отнюдь не ниспослан ей в качестве цели и вожделенного, у фиванских врат, собеседника, ему разве что дозволяется поживиться плодами её; так плавающие-путешествующие применились в конце-то концов к абстрактной в своём солнечном эстетизме доктрине торуньского астронома".
Зачем "Ошибочно, далее, полагать, будто" - это хорошо если платят построчно, но зачем этот усложнённый язык в частном, частном, частном письме?
Зачем тут про фиванские врата? Для подтверждения мультикультурности? Торунь - это  город, кочевавший из Польши в Пруссию и обратно несколько раз и известный тем, что в нём родился Коперник. То есть, торуньский астроном - это Коперник,  Коперник постулировал гелиоцентрическую систему, и из этого производится солнечный эстетизм. Ну хорошо, гелиеоцентрическая доктрина-система абстрактна (впрочем, почему - абстрактна? И почему именно в солнечном эстетизме?). И как применились ей плавающие-путешествующие? Это ведь очень сложный вопрос - если речь идёт о навигации, конечно. Не сказать, что до Коперника не было навигации по небесным светилам. То ли читатель хочет поживиться плодами навигации, то ли литература - читателем.
В общем, Аркадий, не говори красиво.
Но главной проблемой становится смысл этого абзаца - если "Литература пишется не для читателя", если это акт общения с высшими силами, то отчего писать критику  непонятное письмо. Акт общения с Богом свершился, ему никто не мог помешать, к чему упрёки сторонних лиц в непонимании?
Я учился в Литературном институте и вынес оттуда три фразы (это довольно много, некоторые не вынесли и этого). Одна из них была о том, что писатель не имеет права оправдываться и "дообъяснять" свои тексты. Это очень мудрое правило - в таких случаях писатель всегда выглядит комично и жалко. Любой писатель и всегда.
Меж тем длинные периоды типа - "Высказывания Ваши, а Вы давно и твердо держите свою линию, коробят меня пренебрежительным отношением к прозе, впрягшейся в обновление поэтических форм, наиважнейшую в речи работу, без которой литература «не излучает» и только лишь корчит посмертные бодрые рожи с серийных обложек — полюбуйтесь-ка на фаюмский портрет. Речевым промыслом свершается путь в незаказанном направлении, для пущей торжественности именуемый литературною эволюцией, и огорчительны нападки на слово, отовсюду теснимое — ладно бы рынком, монстру по штату положено выглодать скучную плоть несогласных, но теми, с кого бы полфразочки в одобренье защиты…" - удивительно беззащитны. Они будто бы страшный сон Годунова-Чердынцева, который пишет критику Мортусу оправдательное письмо.
Но, если и так, то в письме взят чрезвычайно неудачный тон. Именно тот тон искусственной интеллектуальности, что был ужасен в прозе.
Конечно, любые творческие декларации имеют право на существование - но тут не декларация, а что-то бессвязное, очень ранимое, искусственное, личное.
Как ни крути, будь я близким мёртвому писателю человеком, бы не стал этого печатать ныне.
Однако мне, сидящему посреди ночной Москвы, этот безжалостный к своему автору текст оказался очень полезен.
Жизнь жестока, литература трансформируется, стили трещат и ломаются как лёд.
Время смывает книги и их авторов.
Ты поминутно понимаешь, что мир равнодушен к твоим буквам. 
Надо смотреть на это с отчаянным спокойствием, без жалоб.

Извините, если кого обидел


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments