Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про две жизни

 О! Сейчас мне по телевизору показывают фильм "Две жизни". Я как раз вспоминал его, потому что рассуждал о нём в книжке. "Был один советский фильм, суть которого я переиначил в своём воспоминании. Мне казалось что там, в начале шестидесятых годов, с круизного лайнера (здесь аллюзия на фильм «Бриллиантовая рука») на французскую землю сходят советские туристы. И вот в ресторанчике один из них, советский генерал, рассказывает историю своей жизни, не замечая, что его подслушивает официант. И мне казалось, что генерал был в молодости денщиком у будущего официанта, а потом их развела Гражданская война. Однако в настоящем фильме денщик был молодым офицером и пал жертвой розыгрыша в каком-то имении, но дело не в этом. Здесь очень интересная задача в области прагматики (если отвлечься от идеологии и идеалов). Например, понятно, что в 1916 году быть офицером лучше, чем денщиком.
А вот когда настал двадцатый год, и уже началась давка у ялтинского причала – лучше быть краскомом и бывшим денщиком.
Но понятно, что французскому официанту не грозит чистка и 1937 год. А вот красный командир крепко рискует – рискует он и попасть в котёл под Киевом. Однако в 1950 году генерал Советской армии живёт несколько лучше, чем официант в Ницце. Допустим, они оба Мафусаилы, и вот наступает 1991 год. И вот одинокому французскому официанту (или метрдотелю – должен же он расти) опять несколько лучше, чем одинокому отставному советскому генералу в его московской, а то и хабаровской квартире.
– Что? – ответил мне Синдерюшкин вопросом. – Что, брат, мы хотим? Хочется выжить и иметь кусок хлеба с маслом и никаких бомбёжек? Хочется ли преуспеть? Хочется ли прославиться? Это всё очень интересно в мечтаниях, да только никто их точно сформулировать не может. Например, вот тебе вариант не первый и не второй – судьба советского командарма в общем-то завидна: чёрная «эмка», белая скатерть в санатории имени Фрунзе, на груди горят четыре ордена, и – апоплексический удар за переполненным столом, пока чекисты медленно поднимаются по лестнице. Или пожить всласть, награбить и наесться, всласть натешиться девичьими телами в бандитском логове – а потом схлопотать пулю от немытых голодных ревкомовцев. При этом ревкомовцы останутся до смерти голодными – будут лежать в грязи под телегою, жевать промокший хлеб и думать про город-сад, потом получат свои срока и снова – в грязь под телегу, а потом на войне то ж, пока не пресечётся их жизнь, полная убеждений.
А можно лелеять мысль об удачном воровстве активов с ноября по июнь и бегстве в Европу, а то и в Америку... Но мы ведь понимаем, что такое Европа в восемнадцатом году. В Германии голод, вспыхивают то там, то сям революции. (Швейцария тогда, кстати, была небогатой и совершенно непривлекательной.) Ну ладно, сбежали в Америку, поднялись за десять лет и вложили активы в фондовый рынок. И прыг в Гудзон вниз головой с известного моста.
Было бы прилично и в Сербию, и родные купола горели бы среди белградских улиц. Однако ж и оттуда в 1945-м можно было уехать эшелоном куда подальше, а то и повиснуть в петле. То же касается и Харбина. В Аргентине можно попасть под раздачу Перону, по соседству – прочим диктатурам.
Можно осесть в Праге и стать рантье, но в 1947-м этой радости придёт конец, поскольку во второй половине XX века быть рантье можно только западнее Вернигероде. Да и судьба официанта или таксиста в 1940-м могла сложиться по-разному. Понятно, что французы особо не жаловали Сопротивление, но отчего не разделить судьбу Вики Оболенской?
Всё дело, конечно, в том, как именно доживать – как очутиться в скромной норке, мелком уюте, который нужно спасти от горячего дыхания истории-монстра?
– Это, – ткнул в меня пальцем Синдерюшкин, и ткнул как-то очень обидно, унизительно ткнул. – Это всё сны несчастного Бальзаминова, расплывчатая мечта Макара Девушкина. Это всё твоё смутное мандельштамовское желание спастись от века-волкодава под какой-нибудь иностранной шубой, потому что какое дело умирающему в девяностом году отставному генералу до былых заслуг. Нищета на его пороге и неправильные выборы в его жизни – лишь фантом.
– Ну а если за тобой пришёл голод или люди с ружьями?
– Если за тобой пришли люди с ружьями – то отчего же не перейти пограничную реку вброд? Или, если стало голодно, не сесть на лодочку и причалить к европейским берегам? Просто выбор этот не навечно, и определяет он конкретное спасение, от конкретных людей с ружьями, а не спасение навсегда. И у твоего («Почему моего? - опять обиделся я) парижского таксиста Газданова в «Призраке Александра Вольфа» есть такая история: «К шаху пришел однажды его садовник, чрезвычайно взволнованный, и сказал ему: «Дай мне самую быструю твою лошадь, я уеду как можно дальше, в Испагань. Только что, работая в саду, я видел свою смерть». Шах дал ему лошадь, и садовник ускакал в Испагань. Шах вышел в сад; там стояла смерть. Он сказал ей: «Зачем ты так испугала моего садовника, зачем ты появилась перед ним»? Смерть ответила шаху: «Я не хотела этого делать. Я была удивлена, увидя твоего садовника здесь. В моей книге написано, что я встречу его сегодня ночью далеко отсюда, в Испагани».  Сомерсет Моэм рассказывает эту историю, используя иные географические названия".

Извините, если кого обидел

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments