Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Category:

История про одну рецензию

Обнаружил статью Михаила Золотоносова про себя под названием "Самая новая проза: «свобода от»":
Рассказы Владимира Березина под общим заглавием «Кормление старого кота» несут - и неожиданно - приметы такой новизны, что нужно подвести небольшую теорию, чтобы эту новизну обнаружить, объяснить и описать.
Предчувствуя, что такая задача может встать, автор начал повествование с изложения анкетных данных: «Я родился в 1966 году в роддоме на Соколе, в Москве»; И тут же прокомментировал: «В год моего рождения, год, зажатый между оттепелью и танковой прогулкой в Прагу...» Но «Прага», между прочим, 1968-й, а оттепель - это середина пятидесятых с пиком в 1956-м. О «зажатости» говорить никак нельзя. Ошибка? Скорее, я думаю, демонстративное безразличие: все отшумело и давно превратилось в знаки, лишенные идеологического смысла. Не осталось ни стремления к исторической точности, ни тимур-кибировской ностальгии по «прекрасной эпохе». Так в XX веке пишут о Вавилоне: «Точно восстановить картину борьбы вавилонян с Эламом не удается; трудно даже сказать, сколько именно походов в Элам совершил Навуходоносор I...»
Если Березин упоминает Солженицына и «Архипелаг ГУЛАГ», то лишь для того, чтобы описать банщика Федора Михайловича: он похож на писателя, «каким его изображают в зарубежных изданиях книги «Архипелаг ГУЛАГ». И все, больше никаких ассоциаций. Легкость аполитизма, свобода от идеологии, превращение груза политической истории в труху и пустозвучие. Навуходоносор, ГУЛАГ, Белый дом... Исчезает государственная история, то ли забывается, то ли делается неактуальной, а остаются индивидуальные истории, которые на фоне официальной, лишенные названий и дат, превращаются в легенды, в сказки. Так это демонстративно сделано в рассказе «Майор Казеев». Новое место назначения майора-ракетчика автор не называет, а просто пишет: «Нужно было лететь на восток, а потом на юг, надевать чужую форму без знаков различия, а в это время его зенитно-ракетный комплекс плыл по морю в трюме гражданского сухогруза». Текст интересен прежде всего производимой прямо на глазах «фольклоризацией» жизни, только что шумевшей и пугавшей: вдруг оказывается, что исторических-то корней и не видно - скрылись в земле.
В книге «Исторические корни волшебной сказки» (1946) Владимир Пропп шел противоходом: от сказки - к реальности. У Березина реальность лишается исторической конкретности, открывается и исчезает. Отчасти это свойство всей современной культуры, моделью которой Михаил Безродный остроумно предложил считать «афишную тумбу, лишённую корней и кроны и быстро жиреющую от напластования имен» («Новое литературное обозрение», 1995, №12).
Точнее, так: чтобы разрыв с недавним прошлым ощутить, чтобы культуру как афишную тумбу увидеть и полюбить (или хотя бы принять), нужен соответствующий возраст. Тогда майор Казеев легко превратится в сказочного героя, проходящего через битву со Змеем-Горынычем (самонаводящейся ракетой «Шрайк»), в неназванном тридесятом государстве.
Лев Аннинский в интервью в «Невском времени» противопоставил свою тайную свободу - явной свободе молодых: «Сейчас множество явных свобод, но я лелею внутри себя - тайную. Без явной свободы я кое-как проживу, без тайной - нет». При этом Аннинский еще и подчеркнул: его свобода - это свобода ДЛЯ, а есть свобода ОТ.
В этой системе координат («тайная» - «явная», «для» - «от») легко увидеть место Березина: явная «свобода ОТ», которая постепенно переходит в «свободу ОТ свободы». Это принципиально новое для нас состояние: значит, возможна сугубо частная, «помимогосударственная» жизнь, в том числе и духовная, что на уровне литературы порождает постпостмодернизм. Уже нет игры чужими стилями и идеологическими знаками, они спокойно и безразлично используются только для обоЗНАЧения.
Пример из Березина: «Дед мой появлялся на изгибе дачной дороги с двумя сумками. Одна пахла продуктами - колбасой, молоком, свежим хлебом. Из другой доносился запах типографской краски, свежего партийного слова, «Правды» и «Известий». Происходит последовательная редукция: от идеологии остается лишенный смысла запах, который растворяется в ароматах пищи.
Предыстория нашего постмодернизма известна: внутри соцреализма возник модернизм - как протест против изматывающего однообразия и пропаганды. Потом пришла вторая волна протеста (уже в условиях ликвидации цензуры) - постмодернизм; литература, изготовленная из фрагментов соцреализма, глумление над ним, но напряжённый диалог именно с ним. Поэтому понять Пригова и Сорокина, не зная содержания годовых комплектов «Правды» за 1975 - 1990 годы, невозможно. Строго говоря, ни «тайной», ни «явной» свободой такое положение назвать было нельзя, ибо то. против чего протестовали, обязательно довлело и учитывалось. Протест вызывала цензура, тотальная система запретов, персонофицированная смутно-имперсональными ОНИ. В стихотворении Наума Коржавина «Подонки» (1964) виртуозная игра местоимениями демонстрировала силу режима, основанную на тайне (ввиду бессмертной важности позволю себе привести текст целиком): «Вошли и сели за столом, Им грош цена, но мы не пьем. Веселье наше вмиг скосило. Юнцы, молодчики, шпана. Тут знают все: им грош цена. Но все молчат: за ними - сила. Какая сила, в чем она. Я ж говорю: им грош цена. Да, видно, жизнь подобна бреду. Пусть презираем мы таких, Но все ж мы думаем о них, А это тоже - их победа. Они уселись и сидят. Хоть знают, как на них глядят Вокруг и всюду все другие. Их очень много стало вдруг. Они средь муз и средь наук, Везде, где бьется мысль России. Они бездарны, как беда. Зато уверенны всегда, Несут бездарность, словно Знамя. У нас в идеях разнобой. Они ж всегда верны одной, Простой и ясной, - править вами».
С 1953 года началась деградация страха, которая закончилась исчезновением образа ИХ: в рассказах Березина ОНИ как образ авторитетной, внушающей страх силы (см. сочинения лучших писателей предыдущего периода - Юрия Трифонова и Владимира Маканина) напрочь отсутствуют. Именно об этом Березин громко сообщает в первом рассказе из своей подборки - «Слове о спокойствии писателя». Главное признание: страх прошел, ибо идеология измельчала и не может даже испугать, став «идеологией группы, коммерческих интересов, политической тусовки». ОНИ не исчезли, но ушли из сознания писателя, потому что появилась возможность - может быть, иллюзорная - жить без них, помимо них. Короче, мироустроителъных образов ВЛАСТИ, ГОСУДАРСТВА для писателя больше нет, взамен действует случай, управляющий человеческими судьбами, что и превращает рассказы в сказки, а людей – в странных существ. «Опять еду в метро. Рядом едет девушка. Её тонкие ноги захватаны синяками. Суровая женщина, разведя колени, читает антисемитскую газету. Вошли два человека странной национальности» («Читатель Шкловского»). Только один человек тут не случаен - Виктор Шкловский с его «эффектом остранения».
Собственно говоря, это и есть проявление «свободы от», достижение которой простодушно описано в рассказе «Школа»: автор работал учителем, а когда наступило лето и его «достал» завуч - просто уволился, не желая и минуты выносить школьный деспотизм. В традиционной советской психологической («интеллигентской») прозе «трифоновского извода» в этом месте последовал бы взрыв рефлексии и тайной свободы без освобождения внешнего, самокопания на тему «Я - ОНИ». У Березина - ничего: авторитетного образа ИХ уже не осталось. Рассказ заканчивается строчкой заявления: «Прошу уволить...»
Но тут-то Лев Александрович, ценящий только «свободу ДЛЯ», и задаст ядовитый вопрос: для чего? И будет в принципе прав, хотя все сразу же упрется в философию. Если свобода - это инструмент, то вопрос окажется правомерным; если же это базовая и самодостаточная ценность, то постановка проблемы лишится смысла. Свобода нужна для свободы передвижения мысли, удовольствия... Литературу она порождает странную, я бы сказал, «приблизительную», лишенную четких жанровых признаков и поучительных либо парадоксальных финалов. Игра это в «элементарность» или искренность - покажет «вторая проза» автора. Для меня вопрос в ином: плодотворна ли столь полная «свобода от», не ведет ли она к разрушению прозы, к превращению ее в «сказки», в безразличное и ленивое «плетение словес» в стиле Игоря Померанцева или к беспочвенным фантазиям масскульта? Не должно ли достижение свободы, преодоление несвободы быть и содержанием, и формой?
Кстати, Березин размышляет об этом в рассказе «Слово о спокойствии писателя». «Варлам Шаламов говорил о том, что ненавидит писательское ремесло за то, что писатель, выливая на бумагу свою боль, избавляется от нее. Это - верно». Но тут речь уже идет - и это характерная подмена - не о свободе, а о спокойствии как об отсутствии волнений. Чтобы не волновал никто: ОНО, ОНИ, ОНА... Если таково влияние буддизма, то значит, так называется источник окончательного разрушения нашей прозы.
В статье «Конец цитаты» М.Безродный высказал счастливую догадку: «Содержание многих текстов Пастернака сводится к изображению некоей ситуации, которую в самом общем виде можно описать так: нечто, наделённое способностью и склонностью к самодвижению и удерживаемое в замкнутом пространстве, с силой и шумом прорывается наружу».
Многое наводит на мысль, что такова общая формула русского текста вообще, которую «самая новая проза» легко и свободно разрушает и преодолевает. Березин - один из многих.



Извините, если кого обидел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments