Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про Астапово

Маковицкий пишет: "7 ноября. Ночь. Л. Н. больше не говорил. Спал. Дыхание уменьшилось с 50 до 40, до 36, с четвертого раза опять учащалось. Пульс становился filitornis (в 2 ч.), а потом (кажется, в 3-м ч.) и совсем нельзя было (мне) его прощупать. Действие морфина стало ослабевать в 4 ч. После 4 ч. Л. Н. начал охать, стонать, переворачиваться, раз левое колено поднял. Dyspnoe expiratoria. Руки, ноги теплые. В 2.40 начал стонать.  В 3. (40) injectio — 175 гр. Na Chl 0,6% в берцо?. Кислород. Обкладываем мешками с горячей водой. В 4.40 Л. Н. заметно тяжелее дышит. Пульса никакого. Цианоз лица и губ.  Все время клали в постель мешки с горячей водой. Родные и друзья стали входить, взглядом прощаться с Л. Н. В половине 5-го Щуровский вызвал меня, чтобы попробовать дать попить. Я обратился к Л. Н. Он понял, приоткрыл глаза, левый больше, и сделал глоток с ложки. Через час та же проба. Л. Н. проглотил. Беркенгейм предложил позвать Софью Андреевну.
В 5 другая инъекция — 175 гр. Na Ch в левое и правое бедро. Л. Н. реагировал на боль. В 5.20 вошла Софья Андреевна, сидела в трех шагах от кровати, шепталась с Усовым, который сидел слева от нее. Между нею и кроватью стояли Никитин и я. Если бы Л. Н. очнулся и она хотела бы подойти, мы загородили бы путь. Побыла минут восемь, поцеловала темя Л. Н., потом ее увели. Присутствовали Сергей Львович, все дети, Елизавета Валерьяновна, доктора. Потом пришли прощаться Буланже, Гольденвейзер, Сергеенко, В. Н. Философов, И. И. Озолин, его семья.
В 5.30 другая инъекция — 175 гр. Na Chl в левое и правое бедро Л. Н. реагировал на боль. Еще пускали Oxidon. Л. Н. дал знак, что не желает. Стал все труднее дышать и нижней челюстью работать. В 5.45 часто — 50 раз и чаще — поверхностно дышал. В 6.03 — остановка первая. Потом еще минуту дышал. В 6.04 остановка вторая. После минуты в 6.05 еще один вздох — последний. Смерть".

.

СНЕГ

 ноябрь
Где-то на Оке

Мы двинулись в обратный путь кривым путём, забирая к югу, как, наверное, сделал бы Толстой.
Замелькали уже известные мне места. Например, стоявший в Лебедяни Ленин-памятник, совмещенный с трибуной и собор-чернильница.
Видел я его несколько раз и даже взбирался на эту обветшалую трибуну.
Пронёсся мимо моей жизни Елец - город на холмах. Там мы кланялись музею Бунина и стоящему напротив дому нового русского со шпилем, стилизованному под непонятную старину.
Там при въезде на мост были изображены человекообразные герои войны, со страшными лицами, похожие на монстров, только геройские звёзды на них были точны и правильны.
Как-то я спросил одного знающего человека, отчего Елец с такой богатой историей не стал в 1954 году центром новой области - в тот момент, когда очередной раз перекраивали карту.
- Видишь ли, - отвечал он мне, - у нас тут время течёт медленно, а память у нас всех хорошая. В пятидесятых было рукой подать не только до Тамбовского восстания, но и до Гражданской войны, когда в Ельце было много контрреволюции и большевиков особенно не жаловали. А дело это домашнее, памятное, вот и выпали козыри Липецку - заодно, впрочем, и с комбинатом.
- С пониманием, - сказал я, потому что надо было что-то сказать.
Липецку выпал и зоопарк.
Я любил истории о зоопарках, а уж Липецкую любил особенно. Дело в том, что по негласному ранжиру советских городов Липецку зоопарк не полагался. Но жена секретаря обкома что-то сделала со своим мужем, что ранжир был нарушен, а посреди города замычало зверьё.
Правда, не обошлось без конфузов - люди в зоопарке были простые, и как-то в не уследили за крокодилом. Это заметили не сразу, а когда школьники стали спрашивать, отчего крокодил не двигается. Им долго отвечали, что крокодил хорошо покушал и спит, но потом всё-таки пришлось с этим разбираться.
То, что зоопарки говорят о своём городе всё или почти всё, я понял приехав как-то в город, который тогда назывался одновременно и Свердловск и Е-бург.
Перемещаясь по этому городу, я сначала промахнулся мимо того места, где стоял зна-менитый Ипатьевский дом. Не нашёл я никакого Ипатьевского дома и начал размышлять о судьбах Империи и о её достопримечательностях. Тем более, перед отъездом всех я спрашивал, что нужно посмотреть в городе Е-бурге, чтобы продолжать числится образованным человеком. Никто ничего не говорил, и я боялся - ведь спросят потом: а ты видел памятник Саше с Уралмаша, или там что ещё, и если ответишь "нет", скажут не великий ты писатель земли русской, а фиг собачачий. Так и остался я в неведении насчёт Е-бурга, уже и устал насчёт этого Е-бурга спрашивать - две дамы даже оскорбились, как, говорят, смеешь ты нас спрашивать этакие гадости, ты бы нас ещё про достопримечательности города Х-вска спросил. Поэтому я понял, что у меня наступило время имперской невезуки.
И от обвинений в невежестве мне не отмазаться.
Но тут я увидел искомое место. Сейчас этот храм уже построен, и говорят о нём много разного. Там, в этом месте, на краю огромного сугроба, стояли два больших креста, часовня, а на земле лежали несколько плит с торжественными надписями. Рядом строили Храм на крови. По случаю субботы через пустую стройку можно было пройти, и я спрямил путь через этот большой сугроб. Ярко светило солнце, текла по улице грязная жижа. Это весна струилась по чёрному льду, а Е-бург казался мне грязным и скучным. Так все-гда бывает, когда у тебя промокли ноги, и в чужом городе тебе никто неизвестен.
Оттого пришлось идти в местный зоопарк - традиция, которой я придерживаюсь во всех городах с любыми названиями - модными и не модными.
В этом зоопарке слона не было - слоновник только строился. Все постройки, кстати, были свежие, построенные из ровного кирпича, покрашенного затем красной краской. Так что зоопарк был похож на дачный участок нового русского, уставленный многочисленными постройками. На маленькой памятной доске сообщалось, что всё это сооружено три года назад в честь некруглого городского юбилея. Причём рядом с фамилией архитектора значилась фамилия мэра, которую я забыл. Фамилию архитектора я забыл тоже. А мне-то сначала казалось, что всё это построили братки дорогие, окончательно почувствовавшие себя хозяевами города. И оттого начавшие его благоустраивать, как свой дом. Казалось мне это потому что проходы между клетками были облицованы каким-то полированным мрамором. Впрочем, мрамора на Урале много, и, может, даже кирпич там дороже. Может оттого там столько полированного гранита на Широкореченском кладбище где братва стоит на памятниках во весь рост - в кроссовках и тренировочных штанах, где прилежно выгравирована трёхлучевая звезда "Мерседеса" на автомобильных ключах в руке у покойника...
Было в этом зоопарке одинокое бревно спящего бегемота. Был рычащий лев. Зачем рычал - я не знаю. Видал я там черепах. Каймановые были страшны - мой спутник рассказывал, что они откусят палец не задумываясь. И действительно - свойственно ли черепа-хам задумываться? Была там ещё какая-то черепаха, что могла выпустить из панциря длинную телескопическую шею сантиметров пятнадцать. Так, говорил мой собеседник, эта черепаха, лёжа на руках какого-нибудь профана, кусала его за локоть. Видел я и пито-на, который мог прошибить головой бронированное стекло. А ещё рассказали мне про лори, который сбежал из зоомагазина и был пойман в кастрюле с варёной картошкой. Но это всё были разговоры, а в этом зоопарке жило и то, что свойственно Уралу и Сибири - волки разного размера и лисицы разного цвета. Видел я там белого пушистого зайца, похожего на шар.
Но мы миновали шарового зайца, а я слушал истории про людей, что держали экзотических животных. Это был особый круг - небедных людей и прилично зарабатывающих консультантов. Кто-то, может, их и знает, лучше, чем я, а я вот видел редко. Вот в сонно сопящем бегемоте не было для экзотики, он был понятен мне. И слон был родным - причём индийский роднее африканского. Но слона нигде не было.
А спутник мой рассказывал о мелкой живности и её хозяевах, о земноводных и кусачих гадах. Владельцев крокодилов и ветеринаров, специализирующихся по мадагаскарским тараканам. Мало что я знал об их жизни.
А о жизни города Е-бурга, в итоге узнал ещё меньше.
Но в этом и заключена высшая печаль путешествия - сколько бы ты не ехал куда-то, всё равно, чтобы понять город или местность, нужно прожить в ней полжизни.
Так тебя и хватит - на два города.

Я ехал и думал о том, что и мне нужно написать философскую книгу. Правда, пока я придумал только название. Название для этой книги было: "Метафизика всего".
Но только от самого этого названия меня снова стало клонить в сон, и я уже не мог понять, снится ли мне Краевед, или он наяву сказал у меня над ухом давнюю магическую фразу:
- Движение Узорочья - движение от Костромы к Ярославлю.
Кажется, я уже слышал это, но вдумываться не было сил - я уже ничего не понимал, а только валился в сон.
Очнулся я от непривычной тишины. Наша машина зависла над краем огромного кюве-та.
Видать, её занесло на дурной дороге - и теперь мои подельники молча озирались, думая в какую сторону вылезать из неё, чтобы не нарушить хрупкого равновесия.
Но вот мы встали на край дороги, и только тут я понял, что изменилось в окружающем мире.
Выпал снег. Кругом нас лежало бесконечное белое поле - мы чёрными муравьями стояли рядом с машиной, а над нами было ровное белое небо, утратившее всякую голубизну.
Тут бы нас нужно было бы снять камерой на кране, специальным заключительным планом, что так любят кинематографисты - когда камера уходит ввысь, а люди постепенно мельчают. Да только никакого кинематографа не было.
Было знамение снега, дорога где-то у Оки, и мы, перекурив, упёрлись в борт машины, и стараясь испачкаться не слишком сильно. 


P.S. Карта, созданная Архитектором.

Извините, если кого обидел.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments