Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про интервью 2003 года

ИНТЕРВЬЮ «РУССКОМУ ЖУРНАЛУ» В 2003 ГОДУ[1]

 

Одна из умозрительных картин, всплывающих при слове «рассказчик»: вечерний костер (домашний вариант: камин), вокруг которого расположилась небольшая компания. Ее участники могут быть едва знакомы, но общее местопребывание и источник тепла придают атмосфере невольную интимность. Сидящим у костра некуда спешить, и вот на фоне потрескивающего хвороста возникает неторопливая монологическая повесть. Лица рассказчика почти не видно (падает много теней). Голос его звучит негромко. Но отчетливо.

Конечно, ни людей, ни очага вообще может не быть: «рассказчик» всегда носит с собой и этот пейзаж, с шашлычным дымком, и эти склонившиеся вокруг него силуэты, вне всякой зависимости от своего личного экзистенциального опыта, который, вообще говоря, есть не наше дело.

Но что же представляет собой его речь? В чем состоит смысл рассказа?

В русском слове «рассказчик» слышна известная доверительность – хотя здесь важно понять, что доверительность – это вовсе не искренность, но, скорей наоборот – коварное взятие (попытка взятия) кредита доверия у слушателя, интимная форма сообщения любого характера, совсем необязательно, в свою очередь, интимного. Рассказчик подкупает наше внимание, потому речь его должна быть, во-первых, ясной и понятной (апеллировать к общим местам), а во-вторых, интересной фабульно. Рассказчик убаюкивает слушателей, погружает их в гипнотический отвлеченный мир с некоторым непременным количеством театрального реквизита и предварительно им арендованной морали. Его искусство состоит в минимизации случайных обстоятельств и в беглом пробеге над промежуточными этапами рассказа. как сказал бы Лакан времен «Инстанции буквы в бессознательном» (1957), речь рассказчика должна популярно сочетать «метафору» и «метонимию». Для этого рассказчик должен уметь скрываться за собственной историей – иначе он превращается в актера школы Станиславского.

Всеми этими искусствами – минимизировать детали; скрываться, не скрываясь; захватывать внимание и преподносить внезапный смысл – прекрасно владеет писатель Владимир Березин. Если в ходе этого разговора ему не удастся заставить кого-то уснуть и проснуться с новой татуировкой на мозге, то лишь из-за моих, на этот раз особенно неуютных и невпопад, вопросов. Впрочем, есть в этом выпуске и фокусы. Например, стреляет ружье, до момента выстрела нигде не висевшее. Роль ружья – весьма, надо заметить, изысканного – исполнила Татьяна Волошина, за что ей выражается отдельная признательность.

 

Русский журнал: Расскажите, как у Вас появился Живой Журнал?

Владимир Березин. История про заведение журнала следующая. Код мне подарил один стильный молодой человек. Впрочем, когда мы с ним познакомились, он был гораздо моложе. Мы вместе, хотя и на разных курсах, учились в литературном институте.

Я сидел в кафе с девушкой, что мне нравилась чрезвычайно, а он подошёл к нашему столику и заговорил с ней. Девушка подалась вперёд, и я понял, что шансов у меня нет. В отличие от него, я запомнил эту историю надолго.

И вот, спустя много лет он дал мне код, фактически подарил на день рождения.

Самое смешное, что я завёл Живой Журнал фактически для того, чтобы понравиться другой его знакомой. Именно.

– Понравились?

– Не очень.

– А вообще кому-нибудь понравились через ЖЖ, в купидоновом смысле? Коль уж мы начали с любовной темы.

Вы меня пугаете. Что такое в «купидоновом»? Это что?! В голом? Пухлом? Со стрелковым оружием? Ужас какой, прости Господи.

– Как Вы думаете, что могло бы значить: быть писателем в Живом Журнале?

– Я отвечаю только за себя. Я – писатель вообще. Внутри Сети и вне её. Я себя идентифицирую с этой профессией, хотя я много чего другого делал в жизни, и, видимо, много чего другого буду делать, чтобы заработать несколько денег. В Сети я делаю точно то же самое, что делал бы на бумаге. С той только разницей, что интерактивность в Живом журнале выше, чем в литературном. Ну, и денег не дают.

– Считаете ли Вы себя писателем Живого Журнала?

А все, кто пишут, могут считать себя писателями. Правда, тут путаница с терминами, примерно так же как у Солженицына с его понятиями «изменник Родины» и «изменник Родине». Вот у меня в так называемой ленте есть человек, который работает в конторе, занимается всякими сумасшедшими делами с неуравновешенным начальством и пишет хорошую короткую прозу. Себя как писателя людям не представляет, тексты – только в Живом Журнале. Наверное, это и есть то, о чём вы спрашиваете. В ленте много что можно найти…

– Расскажите, пожалуйста, какую-нибудь историю про ленту.

С моей лентой очень простая история. Список людей, которые называются неловким словом «френды», очень маленький, и я думаю, у меня должен быть ещё меньше. Но при этом мне очень интересны все люди, что меня читают – я по ночам лазаю в их журналы – так же, как подсматривают в окна. Тут не менее смешная штука – когда я сократил свою, максимально большую ленту, то много людей меня выкинуло – так же, как правительства высылают дипломатов, баш на баш. Теперь непонятно – если им не хотелось читать того, что я пишу, зачем же они это терпели и коллекционировали меня в лентах? Загадка.

Но я вот что скажу: я не делаю из своих привычек принципов Сетевого этикета.

Зато сейчас мы с вами делаем текст, который больше похож на внутренний текст Живого Журнала. Ведь интересна-то тема, заявленная в заголовке – писатель и его публичный дневник. Но знаете, ваш проект интервью с писателями меня несколько смущает.

Во-первых, непонятно, кого вы считаете писателем… Стоп. Даже не так – кто из попадающих в систему ваших интервью, считает себя писателем.

– В системе моих интервью – все. Кто ж откажется от дармовых литературных лавров?

Ну-у, я не знаю. У меня не создалось такого впечатления. Вот, вполне успешный человек Антон Носик говорил о принципах своих ведения сетевого дневника, а не о том, что он писатель.

Во-вторых, у вас интервьюируемые часто начинают кривляться. Кунштюки какие-то…

– Правда? А Вы сейчас не кривляетесь? Я вполне серьёзно спрашиваю. Чтобы понять, когда и как это происходит.

Сейчас – нет. Я предупрежу, если что. А потом можно скоморошничать, разыгрывать, а можно кривляться. Знаете, это кривляние часто случается у ведущих музыкальных радиостанций. Им нужно между песнями сострить, а острот на всех не хватает. И даже вполне умный человек начинает говорить странные вещи. Вот у меня есть хороший друг, которого пригласили на какую-то телевизионную передачу, кажется, ток-шоу. Он человек телевизионный и, пользуясь этим, посмотрел какую-то кассету с ней. Так всё происходило примерно так: сидит благообразная старушка, которую спрашивают: «Марьяиванна, вы жалеете, что потеряли девственность?» – и она краснеет, лепечет: «Я… Да я… Да мне уже восемьдесят лет… Да что вы меня такое спрашиваете…». На экране под ней появляется надпись «Марьяиванна не жалеет, что потеряла девственность».

Эта история здесь рассказана потому, что есть вопросы, на которые не надо вымучивать ответы. На них просто не нужно отвечать. Можно, конечно, отшутиться в меру сил, но это именно шоу, а не разговор. Вот сейчас я не очень хочу шутить, и понимаю, что у меня шоу не получится.

С другой стороны, можно, отвечая на какие-нибудь вопросы, придавать себе какую-то значимость, которой я, увы, на хрен лишён: знаете, мне очень нравится в биографии Булгакова один эпизод. К фигуре этого писателя я отношусь с иронией и отчасти недоверием, но вот, умирая, он подозвал свою жену и сказал примерно так:

– Дорогая, когда я умру, состоится торжественное собрание, посвящённое моему творчеству. Тогда вот ты, пожалуйста, выйди на сцену в чёрном платье с голыми руками, и, заломив эти самые руки, вскрикни: «А-а-атлетел мой ангел!..».

То есть, если не обязательно вибрировать голосом и делать позы, то и не надо этого делать. Но это, разумеется, не в указ всем окружающим. Может, я чего-то не понимаю, может, у меня эта серьёзность через месяц пройдёт.

– А разве можно начать «кривляться», предварительно предупредив? Это ведь уже получится тогда имитация кривлянья, разве нет?

Значит, я неудачно сказал. Кривляться для меня – от слова «криво». Кривляться не будем.

Ещё мне чрезвычайно не нравится ваш традиционный вопрос об эпитетах для Живого Журнала. Хуже только может быть вопрос о том, каково ваше любимое блюдо или «ваша любимая группа». С этим вопросом хорошо расправился Макс Фрай, но этот ответ уже занят.

– Ничего теперь не поделать – вопрос есть, и ничто не мешает дать на него какой-нибудь ответ. Чем труднее, тем интереснее. Дайте, пожалуйста, всё же свой ответ на вопрос про 10 эпитетов, характеризующих Живой Журнал.

– …

 

Или, если говорить о других, наверное, чрезвычайно достойных, но мне не знакомых людях, я не очень представляю, как можно всерьез написать: «архетип «центра текстуального мира» образует глубоко укорененную в сознании конфигурацию вот этого самого желания: видеть место своей жизни приобщенным бытийному центру». Это, я думаю, над вами издеваются.

– Таня, Вы надо мной издевались?

Татьяна Волошина. Ох, Женя, доколе будем мы с Вами оправдываться за Лакана сотоварищи? Давайте напишем с Вами незамысловатое. Про то, чем кормили в самолёте. Про потерю девственности. Будемте говорить с муравьями на языке муравьиных палочек.

Когда мандибула собеседника корёжит нежный ВМПС, изрыгая очередное зловонное «бля» – это отчего-то никого не смущает. При слове гендер все схватились за револьвер. Помните байку про Маяковского, когда проходит он с приятелем мимо детской площадки с резвящимся племенем молодым, а товарищ вальяжно цитирует: «Я люблю смотреть, как умирают дети». ВМ надувается, молчит пару кварталов, затем резко: «Надо знать когда написано, кем написано и по какому поводу написано».

Посему мне не понятно, что именно печалит многоуважаемого мною г-на Березина в незамысловатом (с семиотической точки зрения) моём постулате, что архетип «центра мира» образует глубоко укорененную в сознании конфигурацию вот этого самого желания: видеть место своей жизни приобщенным бытийному центру.

То есть не как эмпирически случайное и необязательное, а санкционированное иерархически более высоким, надбытовым, а в пределе – сакральным уровнем бытия (за модель коего, как Вы помните, принимался, собственно, ЖЖ).

Так проще? Я могу ещё подбавить кислотной муравьиной слюны для растворения вполне очевидного. Но хотелось бы на равных. Интеллект антропоида, пишет нам И. П. Павлов, «состоит из ассоциаций». Ежели в отсылке к Мирча Элиаде мерещится кому отсылка в менее достойные Палестины – виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему?

ВБ. – «А Пятачок ничего не сказал, потому что единственное, что приходило ему в голову, было «Спасите, помогите!». Я-то что, меня ничего не печалит. Уже. Но тут могут быть дети.

– С чего, по Вашему мнению, следовало бы начать тему: «писатель и его публичный дневник»?

С определений. То есть с того, что договориться, кого считать писателем. Сейчас в отношениях с этим словом много кокетства «я не писатель, писатели все бяки, пьют много, и денег у них нет, а я дорогой журналист». Тогда надо отмежёвываться от всей писательской структуры – ярмарок, встреч с читателями и проч., и проч. В моей стране всё время норовят не поститься, но при этом с радостью разговеться. Я бы на вашем месте заставил всех, кого вы интервьюируете, сказать прилюдно, аналогично ритуальной фразе «Общества анонимных алкоголиков»: «Я – писатель». Это было бы первым шагом к чистоте жанра.

В моей юности все магазины были завалены книгами, на которых в качестве автора был указан Леонид Ильич Брежнев. Он получил, кажется, не одну даже премию по литературе. Наверняка его приняли в члены Союза Писателей, но что-то я не помню, чтобы он умостился за трибуной и сказал: «Я, как писатель…». Или чтобы к нему пришли журналисты, и потом в «Правде» появилось бы такое интервью: «Леонид Ильич, вы как известный писатель, много времени проводите над рукописями, да?»…

Вот, когда мы с вами предварительно говорили о слове история…

– Да, я предложил бы построить интервью не на разговоре, но рассказывании историй на всевозможные темы ЖЖ…

То, что мы всё время обыгрывали слово «история» – это такой компромисс с моей стороны. Но мне очень нравится это слово. Те тексты, что я пишу в Сети, принципиально важны для меня по форме, специальной универсальной форме изложения, которая, по моему мнению, находится на стыке литературы бумажной и сетевой. Потому что, способ чтения всё же важен для писателя. И именно короткий текст, история будет символом Сетевой литературы. Ещё бы он целиком помещался в экран… Но это сильное допущение.

– Обычная линейная традиционная история будет символом сетературы?

Я не очень понимаю этого вопроса, и даже не буду говорить о терминах, и о термине «сетевая литература». Вы знаете, я как-то придумал цикл коротких историй про словесность в Сети и про Живой Журнал – там были Кафе.соm, Жизнь.com, Смерть.com, Литература.net и ещё несколько историй – часть из них в порезанном виде есть в Сети. Так вот там я всё время говорил, что никакой специфически сетевой литературы нет, и только в будущем, может быть будет. Тогда и за символами дело не постоит.

Сейчас о другом речь – в издательской среде есть недоверие к сборникам рассказов. Вот я собрал то, что писал в Сети, все эти короткие истории, переделал их, конечно, и вот пытаюсь говорить с издателями. Но это сложно, потому что ещё со времени Советской власти продать издателю роман гораздо проще, чем того же объёма сборник рассказов. А вот в Сети – наоборот, роман с экрана читать утомительно, а рассказчик историй куда более уместен.

– А как же гипертекст, ветвистые структуры, сады расходящихся тропок и всё такое?

А это всё безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов. Это как лягушачьи лапки для русского человека – многие пробовали, но в общем рационе это отсутствует.

Причём мне все эти проекты очень интересны, и участники их мне симпатичны, но я думаю, что их читатели – примерно те же люди, что их создатели.

– Вы пишете в приват?

Нет. Я выхожу в Сеть как тот человек, который кричит в ямку: «У царя Мидаса ослиные уши!». Но с той только разницей, что я решил для себя раз и навсегда, что из ямки что-то тут же прорастёт, и изо всякой дуды, из любого дупла раздастся весть об ослиных ушах.

Поэтому, когда ты первый раз надавил на клавишу, дёрнул мышью, открывая текстовый процессор – я уверен, что с этого момента всё всем известно. Я не пишу ничего «под замком» из этих соображений. И стараюсь не стирать ничего – даже тех глупостей, в которых меня уличили. Понимаете, ведь все эти списки, рейтинги, радость по поводу количественных показателей ужасно неинтересная штука. Это напоминает то, как в моём детстве некоторые мои сверстники шли по головам, чтобы стать председателем совета пионерской дружины. Истлели пионерские знамёна, а гадости остались в памяти. И что ещё хуже, прожит не свой отрезок жизни, не естественный. Не нужно быть лучше всех, нужно быть на своём месте. Но я говорю банальности. Да.

– А почему Вы говорите банальности? Это такая терапия?

Почему терапия? Хрен вам, а не терапия. Банальности нужно время от времени говорить. Что вода мокрая, что весна придёт, что убивать и мучить людей нельзя. Это не терапия, это профилактика.

– Профилактика чего – возможного сдвига понятий?

Да нет. Я не знаю, какой сдвиг понятий имеется в виду. Есть ощущение, что нужно время от времени, как молитвы, повторять известные всем вещи. И всё.

– Можно ли сказать, что банальности (и только банальности) бывают страшно интересны и заодно как-то упорядочивают жизнь?

Вы всё время хотите что-то абсолютизировать. А я всё время хочу говорить о конкретном. Потому как не бывает людей вообще, а есть только конкретные. Я говорю о том, что простые вещи бывают страшно интересны. Да.

А банальность, кстати, очень интересное французское слово – это то, что отдавалось сюзереном вассалу в дар за его обязанности, только потом банальность стала названием всякой вещи общего пользования – это я вам Брокгауза пересказываю. Так что с простыми вещами, к тому же, не так всё просто.

– Не желаете награждать эпитетами ЖЖ, тогда охарактеризуйте, пожалуйста, себя. Кто и что Вы за писатель?

Вот помру, и это выяснится. Откуда ж я возьму столько нахальства, чтобы так гордо о себе говорить. К тому же, перед писателем всегда стоит призрак хармсовского читателя со своим однозначным мнением. Тем более, что в зависимости от времени, ощущения меняются. Вот сейчас я чувствую себя как писатель, который рассказывает истории. Вне зависимости от их объёма – до романа включительно. Schriftsteller, рассказчик историй, Geschichtenerzähler. Историй в мире множество, да.

– То есть, Вы не согласны, что историй всего четыре?

Почему не согласен? Согласен. Для кого-то точно четыре. Только все классификации – что тришкин кафтан. Почему – четыре, а не тридцать шесть? Что до меня, так я считаю, что истории делятся на: а) написанные императором; б) протухшие; в) прирученные; г) всосанные с молоком матери; д) истории о сиренах; е) сказочные истории; ж) истории о бродячих собаках; з) истории, включенные в эту классификацию; и) истории с сумасшедшим сюжетом; к) бесчисленные истории; л) истории, написанные самой лучшей верблюжьей кисточкой; м) другие истории; н) те, что лежали в разбитой цветочной вазе; о) те истории, что засижены мухами.

Всё – истории, даже мемуары. Знаете, кстати, как Даль определяет слово «мемуары»? Житейские записки. Я, например, отчасти пишу житейские записки. Только у меня есть такое внутренне правило: жизнь очень страшная штука, а о страшном нужно всегда рассказывать весело.

– А с противоположным утверждением: «жизнь очень весёлая штука, а о весёлом нужно всегда рассказывать страшно» — Вы бы не согласились?

Нет. Этой фразы я не понимаю. То есть страшилками будоражить обывателя? Нет, точно не понимаю. От перемены мест слагаемых тут, кажется, смысл меняется – нужно уточнять.

 Но если говорить об отмеренных сроках, то я, к несчастью, представляю, как этот мощный ресурс Живого Журнала будет умирать. Сайты и порталы умирают, как люди – в моём старом компьютере целое кладбище ссылок, будто фотографии Собачьей площадки (кто помнит, что это, а?). Было бы, конечно, очень эстетично, если бы на Живых Журналистов начались облавы, их кидали на арену ко львам, кто-то сидел в ночи под деревьями, мыл бы напоследок ноги товарищам. Но, конечно, этого не будет – просто пройдёт мода. Проект начнёт пожирать сам себя – примерно через год-два. Живой Журнал развалится как открытое сообщество – примерно так же как это произошло с СССР. Ведь был простой способ уменьшить роль Коммунистической партии Советского Союза практически до нуля. Нужно только принять в её ряды всё население Земли. И тогда она начнёт рассыпаться, делиться и множиться. Веник развалится на прутья, они сломаются сами.

Так и в Живом Журнале возникнут несколько локальных сообществ, которые будут кооптировать новых членов по-разному. Тот караулит, этот спит, и так вся жизнь крутится. Тут вот в чём дело – все сообщества основываются на каком-то отличительном действии – имеющие Живой Журнал и не имеющие, занимающиеся групповым сексом, ловлей рыбы или разведением кактусов; сообщества, созданные императором, сообщества бродячих собак, etc.

Раньше сообщество цементировало само наличие Живого Журнала, именно оно отличало от прочих, гарантировало избранность, а через эти год-два всё вернётся на круги своя – на совокупность примерно двадцати форумов. Впрочем, этот текст надо писать на манер прокламации – поскольку все, кто рассуждают на эту тему, начинают размазывать сопли – да я, а вот в прошлом году, а вот с нашей коровой был аналогичный случай, или ударяются в другую крайность – длинные периоды общих фраз. Надо писать прокламацию на манер Лютера, а мы сейчас делаем интервью, да?

– Нет, нет, хочется как раз прокламацию.

Давайте оставим фьюжн для тарелок. Мы делаем с вами интервью, а не шоу. Я же предупредил, что я, хоть и кривовато, но отвечаю за себя, и только от себя – ведь моя функция частная. Хотя в наши времена, наверное, это самое сложное, говорить только от своего имени и не обобщать наблюдаемые тобой события на всех и всё.

Я в нескольких местах уже написал, что Живой Журнал – это подобие телефона. В том смысле, что это – средство, а не суть. Тому пространству, что занимают на земном шаре люди, говорящие по-русски, очень повезло. Живой Журнал пришёлся ко двору, а главное, первые персональные дневники вели очень интересные люди. Человечество с тех пор придумало много способов коммуникации. Сеть только одна из них.

– Это наблюдение тоже из числа профилактических банальностей?

Да. Потому что в обществе понятия «Сеть» и «Интернет» всё время надуваются газом мифологии. Это такая особая спекуляция, причём довольно доходная.

У моего любимого Станислава Ежи Леца есть такая фраза «Почему за всё время существования науки по внешнему виду человека не выяснено цели его существования?». Я по памяти это цитирую, но смысл в том, что пока у большинства людей строение одинаково с поправкой на всякие выступающие штуки, и почти не изменяется с развитием цивилизации. Вот у Грина в «Крысолове» всё возникло из идеи телефонного звонка, но «Крысолов» остался бы литературой, даже если телефона бы вовсе не было.

– В чём отличие современного рассказчика историй от рассказчика историй прошлого? Если оно есть, конечно.

Знаете, я задумался. Возможность общаться со слушателями историй на расстоянии? Да нет, и раньше, вместо того, чтобы пуститься в путь с мешком рукописей, была возможность писать где-нибудь в келье.

Количество читателей? Да оно и так сокращается.

Смещение интереса от слова к зрительному образу – но про это уже написали все, кому не лень. Даже я написал.

Отличается, наверное, только скоростью обмена эмоциями.

А! Вот давайте я, наконец, расскажу вам настоящую историю. Это будет история про то, на кого похожи участники сообщества Живых Журналов. Люди, стучащие сейчас в ночи по клавишам, чем-то похожи на коротковолновиков недавнего прошлого. Это сейчас коротковолновики ушли в тень, а в прошлом они составляли тайный масонский орден посвящённых в тайну килогерцев, в заклинания Морзе и треск эфира.

Вместо того, чтобы странствовать по землям как паломники, они путешествовали в земной атмосфере.

И настоящим мифом о коротковолновиках была история, по которой потом сняли фильм Si tous les gars du monde. Этот фильм сняли в 1956 году, когда казалось, что парни всего мира действительно снимут пальцы с кнопок, возьмутся за руки, когда из этих рук вывалится всякое огнестрельное и колющее.

Когда я вспоминал об этом фильме, мне казалось, что там какие-то японские рыбаки, объевшись ботулизма, начинали умирать на своём кораблике, но японский радист полз к ключу и стучал в эфир своё «Спасите-помогите». Его принимал русский и стучал своим: «Братва, дело плохо, народ сейчас отбросит копыта, кто есть, кто знает, что делать, кто – с пробиркой?!» и по цепочке коротковолновики добирались до парижского института Пастера, пробирка находилась, но как её доставить, было непонятно, и тогда возникали американские парни со своим бомбардировщиком, и им было привычно кинуть что-нибудь японцам на голову. На самом деле в книге Жака Реми, по которой Кристиан-Жак снял этот фильм, были сначала шведские, а потом французские рыбаки. Их принимал коротковолновик в Конго, затем другой – врач, потом суетились люди в Париже, а слепой немец Карл, стуча ключом, организовывал переправку вакцины в Мюнхен, а потом два офицера – американский и советский на границе оккупационных секторов передавали пробирки, и вот эти пробирки уже ехали в Норвегию, а потом летели над морем на санитарном самолёте.

В итоге сотни людей суетились той ночью по земному шару, радиоволны неслись между земной поверхностью и слоем Хевисайда, и моряки оставались живы.

Это сгущённая метафора общинного дела, что творится всегда случайно и без приказа.

Сеть устроена точно так же, как сообщество коротковолновиков, с той же разницей, что вовлечено в неё гораздо большее количество людей. И, то и дело на чатах и форумах Сети раздаются призывы о помощи. Это очень важное качество Живого Журнала, что он сосредотачивает помощь.

Одному нужно передать лекарство, а другого тоска привела на край.

Кто-то хочет отдать даром шкаф, а кому-то понадобилась редкая книга. Кто-то зашёл в тупик с переводом, а кто-то забыл, сколько стоил трамвайный билет при Советской власти.

Жизнь современной цивилизации наполнена просьбами. Многие из них можно исполнить, не выходя из дому. Многие люди и не могут выйти из дому – вокруг них снега или потопы, может, они больны или у них отказали ноги. Может, им самим нужна помощь.

Но стук клавишей – знак их участия в общинном деле. Даже если участие окажется смешным, важна сама идея. Я идею отстаиваю. Впрочем, на эту тему есть очень правильный рассказ Джека Лондона «Как вешали Калтуса Джорджа» – к нему я всех и адресую.

Тем более, в Сети очень легко, по крайней мере, легче, чем где бы то ни было, обеспечить анонимность доброго дела. Анонимность добра создаёт впечатление, что оно повсюду и у нас есть шансы.

Я не строю иллюзий, люди различны, но у Толстого есть хорошая фраза в одной его притче: «по смерть велел Бог отбывать каждому свой оброк — любовью и добрыми делами». Аминь.

На этой возвышенной ноте я, пожалуй, пойду спать. Да.

– Спасибо за интервью. Спокойной ночи.

 

Извините, если кого обидел

 


 



[1] Опубликовано под названием «История без приказа, или как у рассказчика интервью брали» в рубрике «Живой Журнал словами писателей», 12 Сентября 2003. Беседу вёл Евгений Майзель.

 



Извините, если кого обидел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments