Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История ПРИВАТНОСТЬ.NET и КАФЕ.COM

ПРИВАТНОСТЬ.NET



Вышли мемуары Долгорукова. Петр Владимирович был вообще очень интересный персонаж - он был кривоног, его подозревали в авторстве знаменитого подмётного письма о Пушкине-рогоносце, был он весьма скверного характера, и сразу занял в обществе место генеалогического летописателя, и, по совместительству, письменного сплетника. Собственно, Долгорукий был ходячий таблоид (только без tableau). Нет, не верно - он был генеалогический сплетник. С 1859 г. жил за границей и, когда дело дошло до выяснения отношений с правительством, не вернулся обратно. За это он был лишен всех прав состояния и признан изгнанным из России (С Долгоруким поучительная история: он был, разумеется, совершенно неприличен для своего времени. Респектабельностью тут не пахнет Но, одновременно, (и это говорят другие мемуаристы) его это общество осаждало - с подлинными и настоящими документами о благородстве происхождения.

Все норовили попасть в дворянские описи - своего рода список Шиндлера для потомков. Собственно и суд был из-за того, что В. обнаружил в письме Долгорукова записку, что за 50.000 он вставит любые документы в опись дворянских родов. Через несколько лет князь умер, Долгорукий стал говорить, что покойник лгал, ну и завертелась судебная машина.

. Историю о судебном разбирательстве по поводу его торговли генеалогической рекламой я опускаю). Вся его жизнь - забавный пример того, что всякий протест и уязвлённое самолюбие превращаются потом именно в хорошо продающийся продукт. Его пригрел Герцен (у меня есть впечатление, что именно с Герцена берёт некоторые свои жестов Березовский). Под конец жизни (он умер в 1868) Долгорукий поругался и с Герценом, для которого писал какие-то брошюры, и кончил жизнь в Швейцарии.

Такое впечатление, что часть его бумаг была потом украдена русскими агентами.

Но это всё повод к рассуждению. Мне всё время казалось, что в забытом сейчас романе Булата Окуджавы "Путешествие дилетантов", именно ему был посвящён пассаж о публикации семейных тайн. Сейчас я перечитал это место в романе и понял, что это случай ложной памяти. Окуджава пишет о письмах и дневниках, ведь дневники давно уже стали публичными высказываниями. Тут интересна стилевая разница между записными книжками и дневниками.

«…Наше блистательное увлечение письменным словом началось в середине екатерининского царствования. Некто вездесущий смог вдруг уразуметь, что посредством этого инструмента можно не только отдавать распоряжения, или сообщать сведения о своём здоровье, или признаваться в любви, но и с лихвой тешить своё тщеславие, всласть высказываясь перед себе подобными. Боль, страдания, радости, неосуществимые надежды, мнимые подвиги и многое другое — все это хлынуло нескончаемым потоком на бумагу и полетело во все стороны в разноцветных конвертах. Наши деды и бабки научились так пространно и изысканно самоутверждаться посредством слова, а наши матери и отцы в александровскую пору довели это умение до таких совершенств, что писание писем перестало быть просто бытовым подспорьем, а превратилось в целое литературное направление, имеющее свои законы, своих Моцартов и Сальери. И вот, когда бушующее это море достигло крайней своей высоты и мощи, опять некто вездесущий зачерпнул из этого моря небольшую толику и выпустил её в свет в виде книги в богатом переплете телячьей кожи с золотым обрезом. Семейная тайна выплеснулась наружу, наделав много шума, причинив много горя, озолотив вездесущего ловкача. Затем, так как во всяком цивилизованном обществе дурной пример заразителен, появились уже целые толпы ловкачей, пустивших по рукам множество подобных книг, сделав общественным достоянием множество надушенных интимных листков бумаги, где души вывернуты наизнанку. С одной стороны, это не было смертельно, ибо огонек тщеславия терзает всех, кто хотя бы раз исповедался в письме, но, с другой стороны, конечно, письма предназначались узкому кругу завистников или доброжелателей, а не всей читающей публике, любящей, как известно, высмеивать чужие слабости тем яростнее, чем больше их у неё самой... Но этого мало. Высокопарная болтливость человечества была приманкой для любителей чужих секретов, для любителей, состоящих на государственной службе. Они тут же научились процеживать суть из эпистолярных мук сограждан, поставив дело на широкую ногу и придав ему научный характер. Из этого нового многообещающего искусства родились Чёрные кабинеты, в которых тайные служители читали мысли наших отцов, радуясь их наивным откровениям. Перлюстраторов было мало, но они успевали читать целые горы писем, аккуратно и добропорядочно заклеивая конверты и не оставляя на них следов своих изысканных щупалец. Однако, как всякая тайна, так и эта постепенно выползла на свет божий, повергнув человечество в возмущение и трепет»... Кстати, Евгений Анисимов в книге «Дыба и кнут» пишет: «В XVIII в. было небезопасно вообще писать что-либо вроде дневника и тем более переписываться, за письмами шла настоящая охота. <... Написанные на бумаге «непристойные слова», в которых усматривали оскорбление чести государя, безусловно приравнивались к публичному произнесению этих слов.»[1] - но продолжим: «Шокированные авторы приуныли, литературное направление погасло, исчезла божья искра, и эпистолярный жанр теперь существовал лишь в узко-практическом смысле.
Однако мысль уже была разбужена. Сердца бились гулко, потребность в выворачивании себя наизнанку клокотала и мучала. Куда было её обратить? Тут снова нашелся некто, который надоумил своих собратьев заполнять чистые листы исповедями без боязни, что эти листы предстанут перед судом современников или будут осквернены щупальцами деятелей Черных кабинетов. И началась вакханалия! Так родились дневники. Конечно, это вовсе не значит, что в былые времена пренебрегали этой возможностью: и в былые времена провинциальные барышни или Вертеры доверяли бумаге свои сердечные волнения, а напомаженные дипломаты описывали впрок повадки королей или собственное ловкачество. Но в подлинное искусство дневники превратились совсем недавно, и боюсь, что лет эдак через пятьдесят, когда действующие лица современных записей будут мертвы, издателям не отбиться от нагловатых внуков нынешних скромных исповедников.

Они писали для себя, сгорая на медленном огне своих пристрастий или антипатий, они тщательно оберегали свои детища от посторонних взоров в сундуках и в укладках, в секретных ящиках столов и в стенных тайниках, на сеновалах и в земле, но при этом, как бы они ни старались уверить самих себя, что это все должно умереть вместе с ними, они, не признаваясь в этом себе, исподволь кокетничали с будущим, представляя, как опять некто вездесущий много лет спустя обнаружит в густой чердачной пыли эти скромные листки, изъеденные ржавчиной, и прочтет, и разрыдается, восхищаясь страстной откровенностью своего пращура. Ведь не сжигали они листки, исписав их и выговорившись, и не развеивали пепел по ветру, а покупали толстенные альбомы в сафьяне и приспосабливали медные дощечки, на которых искусный мастер гравировал их имена, и звания, и даты рождения, за которыми следовала некая черточка – маленькая, скромная, но уверенная надежда, что кто-то позаботится и проставит печальную дату расставания с этим миром. Вот что такое дневники и их авторы в нынешний век. Правда, мой князь и все, коих я люблю и любил, были счастливым или несчастливым исключением из правила, хотя также отдали дань сему искусству, но, не придавая особого значения форме, не заботясь об изысканности стиля, не задумываясь о происхождении этого популярного в наш век жанра и не надеясь на горячую заинтересованность потомков в их судьбе».

Вообще, всё это как раз (безотносительно Долгорукова) хорошее описание сетевых дневников - с той поправкой, что это стало делом не только графским, но и развлечением для Петрушки и Селифана.

Характерно, в дипломе Литературного института писали «литературный работник» - всё выпускники становились автоматически литературными работниками. Или, на нестыдный конец, переводчиками. И только некоторые из них получили справку, что они - писатели. Но это случилось, как правило, позже - печального в этом ничего не было. Вот «Дневник писателя» - классический пример литературной работы. И - ничего дурного: вот смотри, я - писатель со справкой. А для того, чтобы жить, работаю в... (Нужное - зачеркнуть). Писатель без справки, так, без санкции, пишет в анкетах свою профессию. Ленин, кстати, писал в анкете партийного съезда, что он – литератор.

Есть такая знаменитая статья А. Ф. Кони, что называется «Некоторые вопросы авторского права. Об авторском праве на письма и дневники» Эта статья – фрагмент большого текста “Авторское право” в “Новом энциклопедическом словаре” Брокгауза и в неё Кони пишет: «Наши действующие гражданские законы (приложение к статье 420 первой части Х тома Свода законов), говоря о праве собственности на произведения наук и словесности, прямо относят к ним частные письма, записки и другие бумаги, очевидно считая их литературными произведениями... Нельзя, конечно, отрицать, что в дневнике могут быть лирические места..., но это встречается как исключение и имеет, так сказать, интимный характер. Главное содержание писем и дневников - события личной жизни и данные, подчёрпнутые из текущей действительности и притом, по большей части, интересные лишь для самого пишущего или его корреспондента. Если в них и встречается вымысел, то это не поэтическое творчество, а просто фактическая ложь или болезненный самообман, который психологи называют "мечтательную ложью"... На ведение дневников чрезвычайно падки молодые люди… Дневник ведётся в том по преимуществу возрасте, когда человеку, вступившему или вступающему в сознательную или самостоятельную жизнь, особенно свойственно скитание мысли и то, что Достоевский называл «бунтом души»… Всякий, кому – как, например, судье – приходилось близко знакомиться с дневниками, знает как быстро и несоответственно силе толчка реагируют их авторы на горести, прозу и шероховатости практической жизни, как легко «в той комнате незначащая встреча», улыбка, показавшаяся презрительною, бессодержательная, но кудрявая фраза, косой взгляд, мягкий упрёк, настойчивый совет и т. п. вызывают в дневниках целые страницы излияний, ропота на судьбу, негодования на людей и презрения к ним, отчаяния за своё будущее, гнева на деспотизм окружающих, мечты о необходимости покончить с собой, попыток радикального разрешения всех мировых вопросов, начиная с Бога и кончая семьёй».[2]

Понятно, что отношение к авторскому праву сто лет назад было иное, и копья ломались совершенно иными способами. Да это и не интересно. Интересно сам разговор о письмах, дневниках и записных книжках. Интересен он именно потому, что одно плавно перетекает в другое. Понятно, что у дневниковой записи обязательно есть дата, или какое-то сообщение, дату заменяющее – но нет подписи. Подпись, меж тем, обычный атрибут письма. Даты в письме часто может и не быть, а вот письмо без подписи настораживает.

Записная книжка – это что угодно, лишённое обязательности и даты и подписи. Отчего-то считалось, что опубликование писателем записных книжек при жизни – некоторое хамство, претензии на величие. Помрёшь, дескать – вот и будем публиковать – если достоин.

У Кони, впрочем, есть продолжение: «Из толстой книжки писем Тургенева можно, без всякого ущерба для содержания, извлечь maximum четыре-пять страниц, могущих остановить на себе внимание; из фолиантов переписки Якова Грота с Плетнёвым можно извлечь ещё меньше; письма Достоевского, изданные и собранные Страховым, представляют непрерывную цепь забот о гонораре и об уплате мелких долгов. …Точно то же – и даже в большей мере - приходится сказать о дневниках, в которых приходится почти всегда предполагать недостоверное освещение обстоятельств действительности под воздействием мечтательной лжи или восприимчивого ко внешним впечатлениям возраста лица, ведущего дневник».

Писал и я дневник на какой-то загадочный сайт. Сначала мне там обещали каких-то бесплатных часов, то есть не бесплатных, а как бы в качестве оплаты за эту писанину.

Ну, Бог с ними, с часами – беда в том, что этот сайт наполнился руганью каких-то загадочных еврейских людей, что всё что-то делили, да не могли поделить. При этом еврейские люди обзывали друг друга вполне понятными русско-татарскими словами. Я был похож на человека, которого по ошибке пригласили на свадьбу с мордобоем.

Сергей Эйзенштейн писал дневник, поминутно переходя с русского на немецкий, а с немецкого – на английский. Тому могут быть разные объяснения: например, есть наивное желание в личном дневнике написать что-то "по-иностранному", чтобы кто-то не понял. (Понятно, что компетентные органы, если что - прочитают всё, а вот домашние, может и не ознакомятся с чем-то типа «It is the first film where I gave up the Eisenstein touch. Conflict had also a hand in it for sure! This is not the only case! The Novgorod bridge as reel — You ought to be ashamed of Your self, dear Master of Art!».

Но шила не утаишь – оно лезет из поисковых систем, как из полиэтиленового пакета. И публичные дневники - спресованная жизнь, оттого-то он так и удобен дкак отправная точка для всяких размышлений.

И тут, кроме приватности, выходит на сцену тема ответственности за слова.

В жизни ведь как: ты много не слышишь, что о тебе говорят. И вот этот естественный фильтр неизвестности, ветер, уносящий чужой шопот, в Живом Журнале отсутствует. И вот бродя между чужих букв вдруг натыкаешься на что-то сказанное о тебе - надутое слово "гондон", к примеру.
Тут ведь дело ещё вот в чём - мы все знакомы через одного. И вот ты документированно наблюдаешь, как тебя поносят. Раньше, это было редкостью - понятное дело, не всегда жизнь показывала тебе докумёнт или шелестела магнитофонной плёнкой. Ну, уж тогда начиналась свара - при тебе меня гондоном обозвали, а ты молчал! И прочие возмущения. А что ему говорить - "Не смейте в моём присутствии так говорить о достойном человеке"? И поправить манишку, натопорщить усы? Напылить девятнадцатым веком?

Это случалось редко - потому как ветер уносит слова.

Теперь это всё под рукой, и вовсе не надо прятаться под окном, чтобы их услышать. Резвые поисковые машины нам всё найдут, выделят среди миллионов частных разговоров. А ведь все люди очень близки и твой друг неприменно дружит с твоим врагом. Мы стали очень терпимы к этим дружбам - а иначе как жить, когда постоянно натыкаешься на чужие разговоры. Я давно обнаружил, что мелкое злословие, граничащее с лестью повсеместно. Мы как бы говорим "вы, стоящие рядом - самые важные и лучшие люди нашей жизни", милосердно опуская дополнение "пока мы с вами не попрощаемся", и вот мы говорим "до свидания" и объекты хулы и похвалы меняются местами. Фактически, этот компромисс (нет никого важнее присутсвующих) стал нормой хорошего тона.

При этом есть люди, которые занимаются свими честными делами как кроты, сидя в своих норах. Мало кому придёт в голову обсуждать в Живом Журнале хороший ли N. инженер или удачно ли вертит NN гайку на заводе. А вот я, к примеру, могу огрести сразу с двух рук - как человек, складывающий буковки ради куска хлеба, и как частное лицо с привычками, желаниями и политической позицией.

Иногда кажется, что эти счёты - детские, что из назидательной пьесы о школьной жизни. Но это не так - просто в школьные годы наше злословие искренне и простовато, а оттого - заметно.

Потом мы производим его более умело, почти машинально и всё реже задумываемся над ним.
Я застал немцев такого старого извода, которые объявляли бойкот кому-то. Это были чопорные бюргеры, которые считали, что за каждое слово надо платить и за каждый акт эпатажа нужно расплачиваться. Наверняка их родители объявляли бойкот какому-нибудь еврейскому лавочнику в начале тридцатых и знали, как это тогда было действенно. Бойкот магазинчиков в маленьком городке продолжался ситуацией, когда тебе говорят: "Как, ты ходишь к N? Если будешь дальше к нему ходить, то забудь, что мы знакомы".

В Живом Журнале это не работает абсолютно.

То есть, Живой Журнал как раз индикатор того, что в нынешнем обществе это не работает. Мы все в круговой поруке приватного злословия, и говоря рузьям, что N мудаковат, как бы присягаем своим собеседникам…

Писал и я, задолго до появления Живого Журнала, дневник на какой-то загадочный сайт. Сначала мне там обещали каких-то бесплатных часов, то есть не бесплатных, а как бы в качестве оплаты за эту писанину.

Ну, Бог с ними, с часами – беда в том, что этот сайт наполнился руганью каких-то загадочных еврейских людей, что всё что-то делили, да не могли поделить. При этом еврейские люди обзывали друг друга вполне понятными русско-татарскими словами. Я был похож на человека, которого по ошибке пригласили на свадьбу с мордобоем.

Сергей Эйзенштейн писал дневник, поминутно переходя с русского на немецкий, а с немецкого – на английский. Тому могут быть разные объяснения: например, есть наивное желание в личном дневнике написать что-то "по-иностранному", чтобы кто-то не понял. (Понятно, что компетентные органы, если что - прочитают всё, а вот домашние, может и не ознакомятся с чем-то. Но шила не утаишь – оно лезет из поисковых систем, как из полиэтиленового пакета. И публичные дневники - спресованная жизнь.

Но, на самом деле они всё время балансируют на грани публичности, кокетничают и призывают восхитится. Их очень, очень много.

Миллионы, нет, сотни тысяч дневников, или даже десятки дневников что пишутся сейчас в соседних домах и колмнатах. Интересно, что думает горничная в отеле, что заглядывает в мой дневник с чужими для неё буквами, или даже не чужими, если дело происходит в Болгарии или Греции. Ворох чужих закорючек, быстрый взгляд как взмах тряпкой – и она начинает стелить постель.

Такая закорючка надобна обществу точно так же, как и сам тоненький частный хуй.


КАФЕ.COM

Про Живой Журнал (livejournal.com) уже много писали. Проект этот, можно считать давний, охвативший шесть сотен тысяч человек. Эти комментируемые дневники плывут по сети, плодятся, множатся.
Про такой проект можно писать бесконечно, потому что это фактически система жизнь.com. В кафе.com.
И любое её проявление напоминает жизнь – например, одним из важных удобств публичных дневников стали почтовые уведомления о происхдящем. Черкнул тебе кто-то пару строк – и в твоём почтовом ящике электрическим скатом уже бьётся письмо. Однажды эта система засбоила и письма пришли через месяц или два. Опоздавшие к зиме комментарии чем-то похожи на бывших зека, что бредут по улицам больших городов. 1954 или 1955 год, по улицам снуют уже приодевшиеся люди, а они в кривых костюмчиках, с фанерными чемоданми: ну, что? Не ждали? Не ждали.
Комната в коммуналке давно занята, пост стёрт, маменьку похоронили. Девчонки, их подруги, все замужем давно. От них шарахаются, как от детских страхов, как от одноклассников в старости - неужто и мы тоже? Этих приведений, призраков давних разговоров пугаются, будто звонков социальных читновников:
- Из собеса... Ольгу Алексеевну позовите...
- Умерла лет десять как...
Или вовсе - появляется на пороге бодрый старичок в похоронном костюме, с парой гвоздик в руках - скорблю вместе с вами. И робкие домочадцы жмутся к стенам - кто умер, когда....
Давно уже происходят закономерные для Живого Журнала вещи. Так, поселенцы, обосновавшись на новом месте и переведя дух, начинают обустраиваться. Они возводят церковь, придумывают Погребальные ритуалы, выбирают Повелителя мух, вылавливают из своей среды несколько мучеников и подвергают их остракизму.
Один уважаемый человек там строго попенял публике за несобранность мыслей, неровно размазанные слюни и тоскливые жалобы. Это понятное желание, ввести правила письма в том месте, где собирается большое количество буковок. Загнать пишущих в литературный монастырь. Другой, не менее уважаемый человек, придумал внутренний Живой Журнал. Такой внутренний журнал должен был состоять из коротких очерков, которые были бы организованы по литературному принципу. Это всё правильно. И симптоматично.
Большое сообщество живёт по термодинамическим законам. Приходит, согласно этим законам, время структурирования. Вокруг идей, как возле ядер конденсации, начинается незаметное глазу движение. Однотонная масса распадается на фракции. Жизнь фракций похожа на посещение кафе. Вот про это я и расскажу.
Нужно объяснить, конечно, как я дошёл до жизни такой.
Началось всё, конечно с чатов.
Собственно, началось всё гораздо раньше. Топоры уже застучали по виноградникам, но государство от Бреста до Владивостока, а, что важнее, от Вильнюса до Душанбе, было ещё неколебимо. Тогда американцы спорили с советскими учёными о том, можно ли по сейсмическим колебаниям оценить мощность ядерного взрыва. Раздосадованные затяжным спором, они вдруг подарили Академии наук два десятка персональных компьютеров. Нормальные люди отказывались на них работать, а мне как молодому специалисту, выбирать не приходилось. Хоть я застал ещё радостный стрёкот перфораторов на улице Вавилова, и таскал под мышкой толстую коричневую колоду. Так вот тогда я и познакомился с Сетью.
То есть это была не Сеть, резво бьющая копытами, а что-то вроде предшественника эогиппуса. Это были бестолковые низкорослые зверьки, хипповствующая сеть ФИДО. Другое время и другие деньги.
По-настоящему началось всё, конечно с чатов. Одна моя знакомая говорила, манерно выпуская сигаретный дым в потолок:
– Первый чат, как первая любовь…
Она была права – цвет экрана врезался в память навсегда, никнеймы жили вечно, хотя те чаты уже умерли. Остальные напоминали камеры для ночных зверушек в зоопарках. Вот многих зоопарках мира есть такое особое место - закуток, по форме напоминающий наш общественный туалет – узкая лесенка, спуск между кафельных стен – и вот они – ночные зверьки. Живут за тонированными стёклами. Суетятся. Причём среди них были какие-то мелкие мыши – они одновременно ели, трахались, гадили, бегали взад-вперёд и ещё рыли себе норки. Всё происходило в полумраке, ведь это были ночные зверьки. Эта картина была очень похожа на классический чат «Кроватка».
За чатами пришла пора переписки и форумов – один из них я до сих пор люблю, несмотря на напряжённость патриотической речи, на ортодоксальный гонор. Это было место встречи профессионалов.
Встреча – вот было ключевое слово. И теперь я скажу, почему Живой Журнал (а правильнее было бы его называть Живые Журналы) похож на кафе. Он живёт по законам кафе, он собирает людей по этим же принципам, и по ним же он умрёт когда-нибудь. Для многих моих сверстников привычка встречаться в кафе – поздняя любовь, будто страсть стареющего ловеласа к барышне. Нет, и раньше я помнил пивные вокруг моего дома наперечёт – всем было известно, кого можно увидеть в «Яме», а кого – в «Гульбарии». Уважающий себя человек доподлинно знал, чем отличается пиво в заведении «Что делать» на улице Чернышевского от пива в «Тайване», у высокой стены китайского посольства.
Это пиво, впрочем, я ненавидел, вместе с его двадцатью сребрениками одной монетой. Я готов был верить, что на четверть оно состоит из стирального порошка «Лотос» – вкуса это бы не ухудшило. Но дорог было всего две – на кухню или в пивняк. Но зазвенел тонко горбачёвский указ, времена и привычки ухнули вниз оборвавшимся лифтом.
Появились настоящие кафе – не профессиональные и студенческие буфеты, а вполне ничего себе заведения, с правильными запахами, правильной мебелью и правильными посетителями. В них можно было, как в вечных западных романах о вечном празднике, корябать что-то в блокноте, сидя за столиком. Приятель подсаживался к тебе, потом исчезал. От него оставалась чашка и подружка – обе немытые. Поздняя любовь всегда самая сильная – и я полюбил это сидение – не дома и не в гостях, работа в промежутке, жизнь, будто чтение книг в транспорте. Но был разговор, чужие и свои мысли, а так же использованные – по делу и без толку – блокноты.
Сообщество Живых Журналов очень похоже на кафе.
И даже ссоры в Живых Журналах происходят так же, как в кафе. Жизнь эта давно и хорошо описана людьми, не знавшими слова «Интернет». Они понимали толк, в том, как повесить на крюк мокрый дождевик, и, ожидая кофе с молоком, писать о том, как холодно и ветрено было в Мичигане. Потом впустить в рассказ девушку напротив, заметить её исчезновение, а потом понадеяться, что она ушла с хорошим человеком. Ссорились при этом так: мраморные столики, запах раннего утра, и вот появляется некто, кто сразу раздражает тебя. Раздражает просто так, одним своим существованием. И ты кричишь ему: «Убирайся!», но он резонно отвечает:
– Это кафе. И у меня такое же право сидеть здесь, как и у тебя.
Но, как рассказали нам уже классики, можно отступить. Можно найти новое местечко – но это обжито и привычно. Хочется сопротивляться, тяжело сознавать, что придётся видеть голову какого-то упыря рядом. Так начинается свара. Показательно, что среди хозяев Живых Журналов я пока не видел людей, сошедшихся в кулачном поединке.
Этика кафе подразумевает всё – перекинуться парой слов с одним, помахать рукой другому, скорчить рожу третьему. Иногда прошелестит bon mot. Бессмысленно требовать от всех посетителей литературной формы – если это только не унылые афоризмы на стенах ресторана ЦДЛ. Но это позорище, слава Богу, уже смыло время.
А Живые Журналисты сидят за особыми столиками.

2002


--------------------------------------------------------------------------------

[1] Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999. С.57.

[2] Кони А. Собрание сочинений в восьми томах, том 7. – М. Юридическая литература, 1969, сс. 288-294.

Извините, если кого обидел.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments