Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про приход и уход (XXIX)

За время нашего отсутствия в Астапово приехал молодой Толстой из Ясной Поляны. Он несколько насторожённо озирался - да и кто бы не насторожился бы, приехав на место смерти своего предка, с которым связана вся твоя жизнь.
Уж мы-то, люди циничные и озабоченные красотой слова вдруг ощутили что-то гнетущее в этом месте.
Мы повели неспешный разговор. Толстой, кажется, не хотел иметь тут никакого филиала своего  Яснополянского музея, и даже не был ни разу в Астапово прежде. Но при всей этой отстранённости, его так его начало крутить, что, дойдя до станции, он даже отказался глядеть на дом начальника, где умер его пращур. Потом, выпив водки, он даже собрался погулять, но я предупредил его о том, что местные жители недоброжелательны. Однако ж, он был готов рискнуть - так как был открыт людям и улыбался. Со страхом я подумал о символике. Это было бы действительно символично: правнук Толстого погибающий от рук жителей посёлка Лев Толстой.
Но Директор Музея быстро припёр дверь, никто к народу так и не вышел, и мы разошлись по номерам.

Я дремал и думал о необходимости записывать жизнь. Сотни судеб вокруг меня - и все они уходят в дым, не дождавшись записи или запоминания.
Исторический опыт всегда частный - стало мне интересно узнавать, что стало с людьми, которых я знал давным-давно. Это была своеобразная старина: ты ничего не думаешь об этих своих знакомцах, они выключены, но не исключены. Но вдруг внезапно узнаёшь совершённое ими, или несовершённое ими - тоже, их промахи и ошибки, неудачи и успехи, всё случившееся за эти годы пока мы с ними не виделись.
Этих людей множество - они связаны друг с другом призрачными нитями знакомств и пересказов, вот один уже умер, и его смерть странно меняет меня - не то, чтобы мир стал пуст для меня, а вот его сюжет пошёл совсем иначе.
Другой уехал навсегда, третий нажил состояние - всё это сюжеты, в которых я странным и незначительным образом принял участие.
Семья это совсем иное, там исторический опыт сам лезет мне в руки. Вот опыт брата моего деда, что, недоучившись на математическом пошёл бомбить с аэропланов кайзера, потом, натурально, прибился к белым. Пытался переквалифицироваться в управдомы, но пять языков, из них два мёртвых, накладывают на человека свою печать - его ждала судьба, сватанная для Канта, три года в Соловках, ссылка. Потом он отказался вернуться, его замучило всё и достало. Что ему, зачем - он жил в Череповце.
Его сестра не оставила писем, а её дневники ушли в пепел перед смертью. Я, впрочем, нашёл несколько тетрадей, завалившихся за книги. Бывшая смолянка писала по-французски, и я выучил чужой язык, чтобы прочитать уцелевшее. Там оказалось скучное перечисление врачей и фенологические зарисовки. В Смольном она, кстати, получила шифр - золотой вензель в отличие. А потом, в другое, изменённое время, сделала из него себе золотые зубы. Так, императорский вензель пережёвывал гречневую кашу, а время длилось.
 Судьбы переплетены прихотливо - она вышла замуж за сына Очень Знаменитого человека, соратника вождя. Тогда, впрочем, он был ещё и народным героем, а теперь уж нет. Теперь даже переименовали улицы, площади и станцию метро, что были названы в его честь. Его расстреляли в Гражданскую войну на 207 версте, между станциями Ахча-Куйма и Перевал. И хотя про него сочинили сотни стихотворений и, как минимум, две поэмы, мне одна радость - сейчас я сижу под его портретом и портретом его сына. Эти портреты красивы, и достались мне как вымороченное имущество. А её муж, что носил в петлицах шеренгу ромбов, умер в 1936-ом. Своей смертью, если смерть может быть чьей-то собственностью.
Люди в родне были разные и интересные. На мою жизнь влияния они не оказали. Всё это - портреты, письма и жухлые красные корочки удостоверений, я потом нашёл как какую-то джуманджу в песке. Откопал, обтёр песок и пыль. Пыли было много.
Моя действительность страшнее литературной, потому как почти литература. Всё дело в том, что эти истории - как порванные банкноты, которые раздают шпионам для пароля. Но один шпион - пойман, а другой мёрзнет на ветру у памятника или давно впарил славянский шкаф на "Сотбис". Я, знающий номера обеих половин, оказался кем-то вроде главы разведки, что никогда не комментирует членство пойманных и мемуары отщепенцев.
Никто из них не писал, впрочем, ничего. Письма их суконны и унылы, потом, будто доисторическое зверьё тупиковой ветви, они выродились в открытки.
И о них помню один я.
Но знание моё нечётко и зыбко - оно валилось в сон, как убитый дневной солдат.



Извините, если кого обидел.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments