Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про приход и уход (V)

Но тогда, пробираясь по тропинке, тогда, много лет назад, я думал о том, как мне было хорошо и был убеждён, что в этот момент хорошо всем.
В далёкой кавказской деревне, невидимой с яснополянских холмов, в тот час текла река. Текла...
В маленькой горной деревне текла... В маленькой горной деревне была река.
Деревня, собственно, стояла на одном берегу, а на другом, где располагался чудесный луг, каждый день кто-нибудь - приезжие или местные жители - делал шашлык.
Место было довольно живописное, и над лугом постоянно витал запах подрумянившейся баранины. Кости, правда, бросались тут же, и к аппетитному запаху часто примешивался иной, не слишком приятный.
Не знаю, не знаю, причём тут Лев Николаевич Толстой, но мне отчего-то было дорого это воспоминание, и я решил записать его.
Хотя бы сюда.
Нет, всё-таки определённая связь есть.
Например, сейчас я буду есть малину. Для этого я специально прихватил из московского буфета металлическую ложечку, флягу с водой, чтобы эту малину запивать, и, возможно, буду теперь также счастлив, как и мои далёкие друзья на своём Кавказе.
Друзья мои, потомки мирных народов, будут готовить шашлык на горном лугу, покрытом проплешинами от прежних костров.
К ним, наверное, сегодня приехали гости из Москвы, кавказские пленники кавказского радушия, красивые мужчины и женщины. Одна из них, сидя в раскладном полотняном кресле около машины, слушает шум реки. Её тонкие ноздри вздрагивают, когда ветерок доносит до кресла запах свежей крови, жареного мяса и дыма...
Это мирный запах мирного дыма, это запах бараньей крови.
Все хорошо.
Но всё же, я доел малину, медленно доставая её ложечкой из молочного пакета, закопал его и снова двинулся по тропинке. Вот поворот налево, вот - направо, просвет в деревьях...

Я много лет потом приезжал  в Ясную поляну. Видел там настоящих писателей.
Писатели были народ суровый, и сурово бичевали пороки общества и недогляд литературы. Из их заседательной комнаты каждый год  было слышно: "Он барахтался всю жизнь в своих выделениях, доказывая, что за Тропиком Рака может идти только Тропик Козерога". В качестве шутки национальные писатели приделывали друг другу отчество "Абрамович" и так здоровались по десять раз на дню.
Я гулял по окрестностям, и за время моего отсутствия среди писателей возник ливанский профессор. Ливанец был православный (как и, впрочем, многие арабы в Ливане) - это я знал и раньше. Ливанец медленно и внушительно говорил о том, что учит своих студентов отношению к смерти исходя из бессмертного текста "Смерти Ивана Ильича". Закончил он правда тем, что Россия для настоящих Ливанцев есть цитадель Истинной веры, и в этот момент я пожалел, что Екатерина не приняла когда-то южный народ в подданство.
Мне, правда, сказали, что ливанец, особенно христианин, может и обидеться, если его назвать арабом. Официальная ливанская версия - мы не арабы, мы - потомки финикийцев. На самом деле там, конечно, всё очень запутано, так что в повседневной жизни проще придерживаться официальной версии. Ливанские христиане, кстати, в основном не православные (которые тоже есть), а маронниты, тяготеющие к католикам).
Я отвечал, что этот был точно православный. А слово "араб" я употребил оттого, что ливанец сказал предварительно, что мог бы говорить на своём родном языке, на арабском, но его никто не переведёт - и залопотал на языке международного общения.
Впрочем, я человек покладистый, меня румыны попросят называть их римлянами, я так и буду делать.
Голос синхрониста при выступлении этих иностранных гостей, кстати,  вторил интонациям "Андрея Рублёва", той сцены этого фильма, когда иностранная речь служит фоном скрипам и уханью раскачиваемого колокола.

Неожиданно заблудившись, я иду по полевой дороге.
Вокруг холмы, река вдали. Матерый человечище бегал туда купаться.
Сейчас я представил себе, как из-за пригорка, навстречу мне появляется старичок-лесовичок, ты-кто-дед-Пихто на лошадке, резво поддающей его по тощему задику.
Пригляделся - ба!
Да это ведь Зеркало Русской Революции!

В Ясной поляне я как раз и сдружился там с харизматическим Архитектором.
Метафоры у него рождались из любой подручной вещи.
Однажды, сидя за дармовым столом, мы уставились в миску, что лежала на столе перед нами. Миска была в форме рыбы. Ближе к хвосту лежало полдюжины маслин.
- Это икра, - угрюмо сказал Архитектор.
Он делал открытие за открытием и создавал особое, не географическое, а географическо-поэтическое пространство вокруг себя.
Река Воронка была  действительно воронкой. Однажды мы с Архитектором отправились гулять. Окрестные пейзаны с удивлением смотрели на странную пару - высокого его и толстого, низенького меня. Архитектор был в чёрном, а я - в белом.  Перебираясь через ручей, я разулся, и после этого шёл по толстовской земле босиком. Копатели картошки, когда мы проходили мимо них, ломали шапки и говорили?
- Ишь, баре всё из города едут…
Из этой Воронки, по словам Архитектора, вдруг начинала сочиться бурая мгла. На конце ночи, в зябкий предрассветный час, она всасывалась обратно и исчезала  в районе мостика.
Как-то я рассказал Архитектору  про известный шар, вписанный в другой шар.
- Причём, по условиям задачи, - сказал я, - диаметр внутреннего шара - больший.
Архитектора это не смутило абсолютно.
- Это, - ответил он, - взрыв шара.
Как-то он привёз Ясную поляну проект, или, вернее, идею проекта дома Толстого из света. Дело в том, что этот дом, центральный  дом усадьбы, был  продан Толстым. Деньги - проиграны в карты, и на его месте полтора века растут деревья. Балдин предложил нарисовать светом несуществующий дом, в котором родился Толстой - проект разовый, но уж больно красивый.
Если бы его осуществили, то в сумраке между деревьев засветились бы контуры этажей, и можно представить, как представлял себе это Виктор Шкловский - как где-то там, в высоте поплыл бы знаменитый клеёнчатый диван, на котором впервые в жизни завопил будущий бородатый гений.
Ещё меня чрезвычайно раздражало, что Архитектор пользовался успехом у женщин. Только я начинал распускать хвост и рассказывать всяко разные байки сотрудницам, но появлялся он  -  и все головы поворачивались к Архитектору.

Во всяком русском местности есть что-то, куда ходят женихи и невесты после того, как их союз признан Богом или людьми. То они идут к мятущемуся Вечному огню, то ломятся на какую-нибудь смотровую площадку. Ходят на могилы Толстого, Пушкина, впрочем, прибайкальские жители ходят на могилу Вампилова. С могилами всё ясно и довольно символично - это древний дохристианский обычай - ходить чуть что на могилы предков. Отсюда и могила Толстого, и могила Вампилова у Байкала, и Вечный огонь - повсеместно.
Правда, некоторые жители Москвы и Московской области ездят по Ярославскому шоссе в сторону Радонежа. Там есть памятник Сергию Радонежскому - фигура человеческая, с врезанным в неё силуэтом мальчика.
Я как-то поехал покупать туда Святую Простоквашу и разговорился с каким-то жителем, что это значит. Он отвечал, что это символ плодородия. Оттого его привечают нерожавшие и бесплодные. Тульские жители, свершив обряд брака, едут в Ясную поляну. Рядом с музеем-заповедником протекает река Воронка - про неё я ещё расскажу. Так вот, обычно через реку Воронку женихи носили невест. Носили, правда, по мосту. Река символизировала жизнь, понятное дело, жизнь прожить, не через Воронку пронести, но всё же.
При этом женихи были изрядно выпившие.
Невесты, впрочем, тоже. Одна из них тревожилась по понятной причине и громко орала шатающемуся жениху в ухо:
- Ты, бля, смотри, не ёбнись, смотри…
А жених сопел ей в ответ:
- Не боись, сука, не боись. Не ёбнемся…
Это была идеальная пара. Да.



Я возвращаюсь мыслями к моей гипотетической спутнице. Вот мы идём вместе, вокруг холмы, река вдали. Лев Николаич Толстой, однако, бегал сюда купаться.
Я произношу:
- Один из интереснейших жанров - игра со словом в поддавки.
Известно, что однажды на охоте Толстой забыл оттоптать вокруг себя снег, и медведица, поднятая из берлоги, обхватила промахнувшегося и увязшего в снегу писателя, начав грызть ему лоб. Он не мог молчать и орал, что есть мочи. Толстого спасли, но шрам остался на всю жизнь.
Так вот рассказ: "Однажды Лев Николаевич Толстой (тут можно напомнить про его любовь к детям), отправился на охоту. Внезапно ему в голову пришла мысль о переходе в иудаизм. Забыв очистить себе пространство для свободы маневра, как советовали ему мужики, он не оттоптал снег, а так и стал перед берлогой, размышляя.
Промахнувшись с первого раза по поднятой медведице, Толстой увяз в снегу и попал к ней в лапы. Она обхватила великого писателя земли русской и со злобы начала грызть ему лысый лоб.
Внезапно зверь вгляделся в своего противника внимательнее, и что же он увидел?
Зеркало!
Это и спасло Льва Николаевича.
Медведица, увидев страшную морду, злобный оскал и собственные длинные когти, поспешила убраться восвояси".

Итак, мы с очаровательной дамой гуляем по полям и, наконец, находим ясную полянку. Трава на ней скошена, но достаточно давно, так что она не колет ноги.
Мы снимаем обувь, я стелю на поляне плед, вынутый из сумки.
В какой-то момент моя спутница кладёт мне ладонь на грудь, расстегнув предварительно рубашку.
Рот её полуоткрыт, и налитые чувственные губы особенно прекрасны в этот момент.
Вскоре мы путаемся в застежках, она, наконец, откидывает голову себе на локоть...
Мы занимаемся любовью прямо под клёкот трактора, вынырнувшего из-за пригорка.
Тракторист приветливо машет нам.

Нет, так не годится...
Куда же идти? Заблудившись, я начал тупо глядеть на солнце.
"Оно сейчас на западе", - размышлял я, "оно на западе, а мне надо... Куда же мне надо? На север? Или...".
Я вслушивался в шумы. Нет, это не шоссе. Кажется, это вертолёт. И вот, махнув рукой, я зашагал куда глаза глядят.
Глядели они туда, куда нужно, и вскоре показались зелёные указатели с загадочной надписью: "к любимой скамейке".
Такие надписи в мемориальных парках всегда приводили меня в трепет.
В Михайловском, например, они сделаны на мраморных кладбищенских плитах, и, прогуливаясь поздним вечером, я часто испуганно вздрагивал: что это там, у развилки?
Ближе становился различим белеющий в темноте квадрат и кляксы стихов на нём.
Несмотря на величие пушкинского слова, хотелось убежать от проклятого места.

Тут я даже побежал.
Почему-то на бегу я опять вообразил себе несущегося по лесу Льва Николаевича. Нет, лучше Салтыкова-Щедрина, которого мои школьные приятели называли просто - Щедрищин.
Да, воображаю себе, как он, бывший генерал-губернатор, махая лопатистой бородой, кричит:
- Воруют, все воруют! Что же сделали с моей страной?
И поделом. Нефига губернатором служить. Сиди и не высовывайся, а коли капнут на лапу, так молчи. Тогда-то уж чего высовываться!?
В уме я сопоставляю публицистику Толстого и Щедрина и никак не могу понять, что получается в результате.
Щедрин - тут всё понятно, а Толстой...
Я думаю о Толстом - всё же я приехал в Ясную Поляну, а не в какую-то заштатную Карабиху или Спас-Клепики.
Зачем ему все эти утренние забавы помещика? Зачем весь этот босоногий пахотный идиотизм? Зачем неприличное писателю возмущение общественными нравами?
Я, кстати, заметил, что как только писатель начинает кого-нибудь обличать, а, хуже того, изъявляет желание пахать землю или встать к какому-то загадочному станку, его литературный путь заканчивается.
Хотя нет... Тут я в испуге остановился.
А вдруг, этот помещик, юродствующий во Христе, оказался прав? Вдруг?
И, между прочим, я давно замечал за собой желание опроститься, очиститься для лучшей жизни...

Тут выныривает откуда-то из-за куста моя эфемерная знакомая.
Фу, не буду я на неё смотреть, не буду смотреть на её тонкие музыкальные пальцы с аккуратными ногтями, на её французскую кофточку, на стройные лодыжки.
- Хрен тебе! - говорю я ей. - А ты займись мозольным трудом, вложи в руку электродоильник! Что!?
Лик моей спутницы растворяется в заповедной растительности.

Скоро за деревьями показались белые строения.
Первым делом я обошёл музей.
Было пустынно.
Рядом, отделенное металлической сеткой, стояло освежёванное сухое дерево. В нём неестественным образом торчал Колокол Нищих.
Некогда нищие приходили и брякали в этот колокол.
Из дома появлялся некто и давал нищим нечто.
Или ничего?
Огромная глыбища этого дерева стоит у дома матерого человечища.
Дерево росло и всасывало в себя колокол. Теперь он торчит почти горизонтально.
Ещё у колокола нет языка.
Как нынче ведут себя нищие, мне неизвестно.

По парку ездил на жёлто-синем мотоцикле милиционер и проверял поведение посетителей.
Но посетителей уже не было.
Один я шёл к выходу.



Извините, если кого обидел.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments