Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Category:

История из старых запасов: "СЛОВО О БУДНЯХ И ПРАЗДНИКАХ"


 

Праздников у нас много. Праздники более заметны, сунь нос в календарь - то праведник, то мученик, а этих-то, последних, у нас всегда хватало. Каждый день к чему-то приверчен, с чем-то сплетён.
Круговорот года, который катится как масляный блин - от зимы, через круглое летнее солнце, к круглым налитым бокам яблочной поры и урожайной округлости. За кругом года следует круг жизни - крик роженицы, детский крик, свадебное причитание, вопли на похоронах.
Третий круг, круг забот и работ, возделывание земного шара, выращивание на нём колосистой еды и прочих луковиц, кормление скота, выуживание большой рыбины из текучих вод, рукоделие и круглое колесо домашнего ткачества. В некоей энциклопедии, что я разглядывал прилежно, одно оглавление чего стоит: раздел "Престольный праздник". Подразделы в нём: "Драка" и "Пляска".
Среди двухсот двадцати постных дней есть простор и для праздников.
В описи праздников, среди известных и много почитаемых, есть странные, упоминаемые мало и причудливые. Вот, например, Касьянов день, Касьян немилостивый, Касьян кривой, да и попросту Касьян-завистник. Этот выскакивающий раз в четыре года, в leap-day, галльский проповедник на Руси был нелюбим. В сёлах он часто не считался святым, да и к имени его относились неуважительно. Говорили так же, что ангел Касьян предал Бога и выдал дьяволу план Господа изгнать с небес нечистую силу. В наказание Господь "приставил к нему ангела, который лупил Касьяна по лбу молотом три года подряд, а на четвёртый год давал ему роздых". Говорили разное, но всё - дурное, на что, дескать, не взглянет, всё вянет, всё в тот день криво и некрасиво, роженицы в тот день мрут, дела из рук валятся, и всё, может от того, что Касьяна (другая версия) бесы из дома покрали во младенчестве, а потом в своём доме воспитывали. Учёные люди поясняли, что "Такой отрицательный образ св. Касьяна и дня его памяти сформировался под влиянием дохристианских представлений о "плохом" и "хорошем" времени. "Хорошим" временем считалось такое, когда мир устойчив, упорядочен. "Плохое" - это время перехода от одной реальности к другой (от зимы к лету, от старого года к новому), время деструкции и хаоса (весна и осень, рубеж старого и нового годов). День св. Касьяна приходится на самый страшный с мифологической точки зрения момент времени: последний день зимы и последний день старого года (в древности год начинался 1 марта, на Авдотью Плющиху)". В той самой энциклопедии к этим рассказам присовокуплена репродукция стариной картины - заброшенное кладбище, зимний вечер, из снега торчит пара крестов, всё занесено снегом - и разрушенная ограда, и скелет дерева, и ещё один могильный памятник, где крест вписан в круг, древний и страшный.
Вот такие у нас праздники, праздник - не праздник, а день важный, хоть и самый-самый редкий в календаре.
Но одно, конечно, дело - малоизвестные картины да рисунки, коих история оставила много, а совсем другое - старые фотографии. Крестьяне в старинной живописи, хоть, может быть, и списаны с натуры - всё равно вымышлены. А вот эти, разбросанные по справочникам и историческим книжкам - люди в разных тонах серого, что смотрят в объектив заморского чуда - живые. Хотя их тела уже и истлели где-то. Они убиты или умерли, и многие вдали от дома. Они встали по стойке смирно со свадебными пирогами в руках, и рушники треплет на ветру. Всех их уже нет, нет их имён, и нитки их одежды снова стали травой и листьями.
Есть о них только предания, в которых согласья меньше, чем в рассказах о Касьяне Римлянине - предания о том, как жили, что ели, кого любили. Есть только антропологическое: "После венчания. 1902, Тульская губ.". И ветер на старой фотографии, что шевелит подолами.
Это ветер на снимках, сделанных неизвестными фотографами, и на снимках Дмитриева и Нордмана, где серые и бежевые пейзажи Волги.
Как это у них получалось, мне было совершенно непонятно. Может дело в нынешнем недовложении йодистого серебра?
Зимний лес на старом снимке, отчётливый до боли в висках, прописанный фотографическим перышком, тонкой кисточкой, как лежавший там же под стеклом портрет Бакста.
Дагерротипы.
Альбомы в плюше, с золотыми замочками. Девушки в блузках, высоких ботинках на шнуровке, со странными прическами и странными шляпками. Кавалеры в мундирах, с ярлычками орденов...
Что-то есть странное в отсутствии ракурса в этих снимках, в вечном фасе серьезных лиц. Даже собаки сидят офицерами.
А за альбомами - толстый журнал с непонятными подписями, глянцевой обложкой, под которой спрятался Синявский, подпирающий гроб Пастернака, Бродский, зажавший ладонью рот - над мёртвой Ахматовой.
Но душу мою тревожит рассматривание и других, совсем нехудожественных снимков. На крашеных полах стоят женихи с невестами - одни постарше, другие помоложе. Сейчас уже перестали выставлять вперёд руку с часами, сообщая точное время работы фотографа.
Бездомные фотографии, покинутые фотографии. Деревенские снимки - их я видел в брошенных поселках на Севере. Впрочем, их полно и в Центральной России, там где кончились будни и праздники, где всё мертво и пустынно.
Там фотографии переворачивает ветер, а лица на них повторяются, повторяются фигуры - в пиджаках, платьях, военной форме, военной форме и снова в пиджаках.
Это те бумажные портреты, про которые писал Астафьев: "Смотрю, иногда улыбнусь, вспоминая, а смеяться и тем паче насмехаться над деревенскими фотографиями не могу, как бы они порой нелепы ни были. Пусть напыщенный солдат или унтер снят у кокетливой тумбочки, в ремнях, в начищенных сапогах - всего больше их и красуется на стенах русских изб, потому как в солдатах только и можно было раньше "сняться" на карточку; пусть мои тетки и дядья красуются в фанерном автомобиле, одна тетка в шляпе вроде вороньего гнезда, дядя в кожаном шлеме, севшем на глаза; пусть казак, точнее, мой братишка Кеша, высунувший голову в дыру на материи, изображает казака с газырями и кинжалом; пусть люди с гармошками, балалайками, гитарами, с часами, высунутыми напоказ из-под рукава, и другими предметами, демонстрирующими достаток в доме, таращатся с фотографий. Я всё равно не смеюсь".
В городах фотографии другие. Дедушки, протянувшие руки к своим внукам, те, застывшие на подворачивающихся ножках, школьные стриженые головки, белая рубашка с тёмной кляксой пионерского галстука, размытые туристические свидетельства с наползающим носом байдарки.
В моём шкафу лежит коробка с сотнями метров ничейных старых плёнок. Но на них - мой отец, мать, я сам. Какие-то дома, стоящие, наверное, и поныне - в разных городах, и уже умершие дома. Выловленные рыбы. Кот, собака - чужая случайная живность. Там сотни лиц, и никто уже не узнает, кто они.
Это любительская история. В ней появился профиль и анфас, но главное там - стол. Люди, вошедшие в неё, эту историю, как правило, сидят за столами. Рюмка в руке, наколот грибок...
Нет, снимались и у случайных подъездов, загсов, институтских дверей.
Но за столом - непременно. Частные фотографии - всегда застольные.
Застолье, отдушина буден, застолье-праздник.
Они как бы говорят вечности - да, жевали и пили, а значит - жили. Возвышенности салатов, пики бутылок и тарелочные равнины удостоверяют это, становятся главным пейзажем.
Серебра, впрочем, нет.
В этой сервировке его не предусмотрено.

Всё это - русский народ. История стучит ему в лоб молотком, не три года подряд, а во все будни и праздники без разбору. А за какие грехи - он и сам не знает.


лучший подарок автору - указание на замеченные ошибки и опечатки
Извините, если кого обидел.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments