Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про дауншифтеров XVII

И вот мы ехали в полном вагоне метрополитена, раскачиваясь и провисая на верхних поручнях. Но это не создало никакой неловкости, а даже скоротало время долгой дороги на ту самую окраину, где жил их приятель.
Лишь какая-то женщина, качаясь на поручне рядом с ними, продолжала начатый неизвестно с кем разговор:
- Все же сейчас про Москву это неверное утверждение. Народ сильно перемешался. Центр уехал на окраины, окраины стали центром, а на Смоленке живут люди из Сургута. Вполне однородный город вышел, хотя не всякая однородность приятна. Вот лет двадцать назад - да. Заехала в Солнцево, а там девушки в выходной день фланируют по улице в сапогах и цветастых платьях, с травинками в зубах, а парни идут им навстречу с гигантскими магнитофонами наперевес…
- Знаешь, - сказал я. - Всё-таки я засомневался. К нему в гости заедешь - сплошной расход будет. Потом проснёшься один, без памяти, а на кухне, как в известном фильме "Брильянтовая рука", капитан милиции что-то жарит. Мясо там, или бифштекс с яйцом.
- Нет-нет, всё будет зашибись! - отвечал Рудаков. - Хлеб и зрелища, пляски и народные ансамбли!
- То есть, типа, там мангалы стоят, усатые шашлычники в кепках, льётся рекой кахетинское и Солоха с монистом на шее пляшет? - всё же сомневался автор. - Мы с тобой говорим о высокой философии, а окружает нас правда жизни. Нет, если бы я задавил советским танком Хайдеггера, уныло бредущего просёлочной дорогой - вот тогда бы да. Или у обочины непременно отдыхал бы Зигмунд Фрейд и, время от времени, обмакивая перо в тушечницу, лёгкими взмахами руки чертил что-то на пергаменте…
- Пойми, отвечал Рудаков, - всё дело в восприятии действительности. Одни служат в танковых войсках, нюхая отработанный соляр, а другие стоят на палубе торпедных катеров и вдыхают морскую волну и солёный воздух.
На конечной станции метро нас приняли две барышни. Барышни были одеты в зелёно-белые комбинезоны и в руках держали что-то соответствующее цвету.
Я подумал, что это продавцы полосатых палочек, ходячая реклама сигарет, и профилактически запыхтел своей трубкой, пустив в их сторону клуб ароматного дыма.
Однако ж барышни приблизились и заявили:
- Мы знаем, что вам нужно!
Рудаков отвечал, что пожил, стар, слабосилен, и, к тому же, не способен к оплате. Синдерюшкин ковырялся носком ботинка в асфальте, а я злобно курил.
- Нет, - не унимались они. - Вот смотрите: майонез!
Меня передёрнуло.
- Нам не нужен майонез, - сдерживаясь, отвечал я.
- Глупости! Нужен. Вот смотрите, какие мы стройные! - сказали барышни, отчего-то похлопывая по своим округлостям и даже оглаживая их.
- Нет-нет! - отступили мы на шаг. - Мы не хотим никуда его добавлять!
- Его не нужно добавлять! - обрадовались зелёно-белые. - Вы будете его есть просто так! Просто так! Из пакетика! Смотрите, мы надрываем краешек...
Тут мы не стерпели и бросились по тропинке мимо тех домов, что риэлтерами зовётся "дешёвая панель".
Отдышавшись, я сказал:
- Это что! На меня как-то напал человек-чебурек. Скорбное и стыдное это дело - погибнуть от человека-чебурека. Разве пасть от бифштекса.
Путь лежал мимо школы, вглубь квартала.
- Смотри-смотри! - вдруг воскликнул я, указывая на серебристый силуэт самолёта, стоявшего у тропинки. Этот самолёт был подарен школьникам военным ведомством, чтобы они, школьники, утром отправляясь на занятия, прониклись мыслью о нерушимости воздушных границ, мощи Советской Армии, и, может быть, стали бы от этого лучше овладевать знаниями в родной школе.
Но прошло много лет. Границы изменились, Советская Армия исчезла, в школьники оказались отъявленными мерзавцами.
Уже в первые часы своей новой жизни серебристая птица стала похожа на дохлую гусеницу, попавшую в муравейник. Детишки раскачивали его, дёргали за элероны, рвали дюраль, хвостовое оперение трещало, а остекление кабины осыпалось под ударами старшеклассников. Каждый тащил домой какую-нибудь часть боевой машины, и скоро серебристой птице оборвали оба крыла, а в фюзеляже наделали столько дыр, сколько ни один истребитель не получит в результате воздушного боя.
Мы остановились перед самолётом. Он был похож на нашу жизнь - такой же гордый и склонный к полёту, как мы, но прикованный к земле обстоятельствами.
Мы с Рудаковым залезли в кабину. Рудаков устроился на месте инструктора, а автор стал шуровать ручкой сидя на переднем кресле. Взлетать самолёт не хотел, и нам пришлось громко гудеть, чтобы хоть как-то имитировать этот процесс.
Синдерюшкин бегал внизу и корчил рожи, обзывая нас сумасшедшими. Всласть навзлетавшись, мы вбежали в подъезд.
Наконец, цель была достигнута. Наш друг, отворивший дверь, отметил, что запах путешественников он почувствовал ещё в прихожей. И они вновь приступили к тому занятию, которое казалось всем главным в тот прохладный вечер.
Хозяину понравилась беседа, и он достал из-за батареи портвейн.
- Хорошо, что вы приехали, - говорил он. - А то сижу я тут один и ощущаю всем естеством невыносимую геморроидальность бытия, а попросту гимор... Состояние это связано с необходимостью перемен и одновременно с их нежеланием, тоской по какой-нибудь гуманной профессии, чем-то ещё...
Будь я врачом, я смог бы презрительно сказать любому недоброжелателю: "Я несу здоровье людям или, по крайней мере, не делаю им очень больно. Вот, дескать, моя правда".
А я? Изъясняясь опять же медицинскими терминами, я болен геморроем души, а попросту гимором... Вот что это означает. Но скорбная философская нота, прозвенев оборванной струной в воздухе, пропала.
Надо было ещё основать новую, очищенную религию, а в том, чтобы в рамках старых верований, не споря с ними и не попинывая, продолжать своё дело. Оказалось, что всем собеседникам необходимо навестить кого-то в этот поздний час. Совершились телефонные звонки из той породы, когда тот, кому звонят, не может понять, кто с ним говорит, а тот, кто позвонил, не знает, зачем он это сделал. Автор деятельно участвовал во всех разговорах увеличивающейся компании, одним он говорил о литературе раннего Возрождения, другим объяснял, что слова гротеск и грот по сути являются однокоренными. Но день кончался, кончалась и ночь, вино было недопито и страждущих не было.

Автор очнулся на чужой кухне, обнаружив себя жарящим яичницу. Окно постепенно светлело. Было действительно мирно и тихо, только над всем этим благолепием гулко била с церковной колокольни корабельная рында, с надписью "От солнцевской братвы".
Он ощупал себя как Панург, допуская, что только что в сонном забытье ему "приснилась невиданная никем главная жена, а так же почудилось, будто он неизвестно каким образом превратился в барабан, а она в сову".
- Что делать? Напиться и уснуть, уснуть и видеть сны?.. Правильно ли я жил? - спросил тогда он себя, - не было ли моё существование лишь травестией жизни настоящей, заполненной событиями и впечатлениями? Не станет ли мне от чего-нибудь мучительно больно?
Вопрос был риторическим, потому что автор и сам знал ответ на него. Нечего метаться по кругу жизни, а нужно сидеть смирно и заниматься своим делом. И вот тогда автор зычно крикнул в пустоту:
- Гимор! Гимор! Гимор!

Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.



Извините, если кого обидел.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments