Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про шифтеров VI

В моём великом и любимом наперекор всему городе как-то не привилась традиция интеллектуальных котельных - таких котельных, где собирались лет тридцать назад люди, беседующие о Бодлере за портвейном. География и история отчего-то отдали кочегаров Северной столице. Я думаю, там просто больше котельных, обслуживающих отдельный дом, или пару домов. А вот в других городах - всё иначе: для каких-то характерно центральное отопление, для иных - вовсе отсутствие такового. Вот Москве довольно сложно представить сборище любителей портвейна в залах с пультами управления на какой-нибудь Северной ТЭЦ.

Я, впрочем, знавал одну дворницкую. Котёл там, впрочем, тоже был, но системы "казан", и как-то за приготовлением плова вместе с раритетными нынче татарами-дворниками, я стремительно читал какие-то ксерокопированные мемуары.
Вокруг каждого признанного поэта создаётся большое количество стереотипов, мифологических конструкций. И вот я читал чужие воспоминания и какое-то неудобство, мерзкое, как гвоздь в подошве, тревожило меня. Всё окружало меня, было вполне мифом - мётлы на длинных палках, скребки и лопаты для снега. А воспоминатель бормотал о поэте Клюеве, что был человеком образованным, знатоком иностранных языков, с но при этом и того Клюева, что прикидывается маляром и приходит к Городецкому на кухню с черного хода: "Не надо ли чего покрасить?.." И давай кухарке стихи читать... Зовут в комнаты - Клюев не идёт: "Где уж нам в горницу: и креслица-то барину перепачкаю, и пол вощёный наслежу", не помню, в чьих воспоминаниях".  Мои знакомые дворники - были что Клюевы. Неудавшиеся и помятые. Стихи их были дурны, и знание иностранных языков не спасало.
Кто-то мне говорил, что эти дворницкие и котельные сохранили жизнь и творчество многих достойных людей. У меня, было, наоборот, сложное отношение к этому. Мне казалось, что дело обстояло как с эволюцией - в котельной ничего не сохраняется. И укрытие там - как изменение направления движения. И после того, как человек приживался в этом портвейновом тепле, от промежуточного звена в котельной вырастала обезьяна, а не человек. Человек растёт в другом месте.
Впрочем, одёрнул я себя, как-то это грубо получилось. Но суть именно такая - когда искусство выходит из котелен, мы получаем иной вид. Он вообще иной, а иногда кажется, что там всё сохранилось, и радостная низовая культура едет на электричке в Петушки, и сочинители стоят у пивного ларька, рассуждая, что настоящий писатель должен кончить жизнь под забором, на дне канавы, в обнимку с крысой - всё, кажется, сохраняет искомый язык и памятный цвет, но это не так.
Вся эта низовая культура не сохраняет, а изменяет. И на неё переносится опыт Шаламова, который говорил, что опыт лагеря - опыт отрицательный, вообще отрицательный.
Конечно, котельная лучше петли. Но опыт показал, что никакого нормального романа в котельной не было написано - тут происходит путаница личной судьбы и творческой. Это ведь разные вещи.
Я приветствую написание романов маргинальными личностями - могли бы себе пришить петлю внутрь куртки, да потом в неё топор вдеть. Другое дело, что романов этих читать невозможно. Эти примеры, как в случае с Довлатовым, известны: вот человек сидел в своём заповеднике, а как отменили их, стало не надо прятаться, то вышло, что тексты, которые он на воле пишет - ужасны. Нет, конечно, ловкий человек может потом переместиться в сытую страну и написать познавательный роман I lived in kochegarka, но это только при известном цинизме. Опыт показывает, что проку в этом не бывает.
Был один странный год, который состоял, казалось, из сплошного лета. Тогда ходил я пить пиво к палатке на углу - там все были знакомы. Было мне с пивунами пива покойно, потому что существовал в наших разговорах жёсткий кодекс поведения.
- Это дно, - говорила моя подруга. - А на дне всегда легко. На дне всегда просто, потому что ниже не опуститься, на то оно и дно.
- Да, но как ты знаешь, люди, достигнув дна, не пребывают на нём долго.
- Они надуваются через некоторое время и всплывают, - ответила она, и я вспомнил один из самых знаменитых диалогов об утопленниках в русской литературе:
- Утопленники всплывают?
- Если не привязывать груза, - спокойно ответил Янсен.
- Я спрашиваю: на море, если человек утонул, значит - утонул?
- Бывает, - неосторожное движение, или снесёт волна, или иная какая случайность - всё это относится в разряд утонувших. Власти обычно не суют носа. Роллинг дернул плечом.
- Это всё, что я хотел знать об утопленниках".
Много там всякого снизу - может и постучится кто-то снизу в это дно. Снизу там много всякого. И не надо радоваться, что на дне вечное лето, то это обнадёживает. Мне говорили, что в хорошую погоду количество самоубийств увеличивается. Говорят, что контраст между внутренним состоянием и пышностью природы увеличивается. Ну и убивать себя лучше, скажем, в тёплой воде, чем сначала пробить телом лёд.
Итак, я не был приучен сворачивать, и всю жизнь совершенствовался в своей специальности, к которой относился философски, как к следствию божественного промысла.


Извините, если кого обидел.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments