История про то, что два раза не вставать



Я очень не люблю, когда говорят о парных случаях, реинкарнациях и повторениях, но по-моему, иногда это можно. Вот, кстати, как в этом случае с двумя поэмами, одна из которых как бы отмечает начало русской литературы, совершившейся её расцвет, а вторая - запоздалый закат классики позапрошлого века.

...В общем, понятно, что Достоевский, глядя из позднего времени, на полутора страницах расправляется не с идеями либералов прошлого, а с их эстетикой (что, по-моему, гораздо больнее). Тем более, что Достоевский делает это как человек, вышедший из этого круга.
Теперь нужно рассказать о второй поэме. Есть в русской литературе ещё один важный роман, где на литературном мероприятии выходит автор с непростой поэмой (Если вы перечитаете это место, то поймёте, что Набоков описывает не только поэму, но и состояние, в котором мы пребываем на разных собраниях, и дети наши, поди, в нём не раз окажутся. Но это, как говорится, отдельный бонус читателю).
Честно говоря, если кто-то перечтёт это описание общественного безумия сейчас (благодаря мне), я буду считать свой день удачным.


Дальше: http://rara-rara.ru/menu-texts/dve_poehmy





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ АРМИИ

23 февраля

(голем)



Восстание догорало. Его дым стлался по улицам и стекал к реке, и только шпиль ратуши поднимался над этим жирным облаком. Часы на ратушной башне остановились, и старик с косой печально глядел на город.
Восстание было неудачным, и теперь никто не знал — почему, это был хлеб для историков будущего. Чёрные танки вошли в город с трёх сторон, и битый кирпич под их гусеницами хрустел, как кости.
Капитан Раевский сидел в подвале вторые сутки. Он был десантником, превратившимся в офицера связи.
Раевский мог бы спуститься с остальными в сточный канал, но остальные — это не начальство. Остальные не могли отдать ему приказ, это был чужой народ, лишённый чёткой политической сознательности. Капитан Раевский был офицером Красной Армии, и, кроме ремесла войны, не имел в жизни никакого другого. Он воевал куда более умело, чем те, что ушли по канализационным коллекторам, — и именно поэтому остался. Он ждал голоса из-за реки, где окопалась измотанная в боях армия и глядела в прицелы на горящий город.
Приказа не было три дня, а на четвёртый, когда радист вынес радиостанцию во дворик для нового сеанса связи, дом вздрогнул. Мина попала точно в центр двора. От рации остался чёрный осколок эбонитового наушника, а от радиста — куча кровавого тряпья.
Теперь нужно было решать что-то самому. Самому, одному.
До канала было не добраться, и вот он лез глубже и глубже в старый дом, вворачиваясь в щели, как червяк, подёргиваясь и подтягивая ноги.
Грохот наверху утихал.
Сначала перестали прилетать самолёты, потом по городу перестала работать дальнобойная артиллерия — чёрные боялись задеть своих.
Но разрывы приближались — видимо, чтобы экономить силы и не проверять каждую комнату, чёрные взрывали дом за домом.
У Раевского был английский «стен», сработанный в подпольных мастерских из куска водопроводной трубы. Он так и повторял про себя — водопроводная труба, грубый металл, дурацкая машинка — но к «стену» было два магазина, и этого могло хватить на короткий бой. Застрелиться из него, правда, было бы неудобно.
И вот Раевский начал обследовать подвал. На Торговой улице дома были построены десять раз начерно, и на каждом фундаменте стоял не дом, а капустный кочан — поверх склада строился магазин, а потом всё это превращалось в жильё. Прошлой ночью он нашёл дыру вниз, откуда слышался звук льющейся воды — но это было без толку — там, среди древних камней, могла течь вода из разбитого бомбами водопровода или сочиться тонкий ручеёк древних источников.
Так на его родине вода текла под слоем камней, и её можно было услышать, но нельзя пить.
И теперь воды у него не было. Вода кончилась ещё вчера.
И вот он искал хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Раевский начинал воевать у другой реки, и сидя два года назад в таком же разбитом доме, понял, что жажда выгонит его под пули.
Жить хотелось, но воды хотелось больше. Это было то, что называлось жажда жизни, и Раевский, выросший у большой реки посреди Сибири, знал, что без воды ему смерть. Он боялся жажды, как татарина из своего давнего кошмара.
Про татарина ему рассказала старая цыганка, сидевшая на рельсах с мёртвым ребёнком на руках.
— Тебя убьёт татарин, — сказала цыганка Раевскому, когда он остановился перед ней на неизвестном полустанке с чайником в руке.
— Тебя убьёт татарин, — сказала цыганка. Один глаз у неё был закрыт бельмом величиной с куриное яйцо, а другой, размером с пуговицу, смотрел в сторону. Она сказала это и плюнула в мёртвый рот младенца. Тогда младенец открыл глаза и улыбнулся.
После этого цыганка потеряла к Раевскому интерес.
Эшелон тронулся, и Раевский, слушая, как в ухо стучат колёса, ругался до вечера на глупую старуху. Он видел настоящего татарина только раз — когда в детстве оказался с отцом на Волге.
Детство не кончалось, и мальчику не было дела до службы отца. Отец, когда их пароход, шлёпая колёсами, подвалил к неизвестной пристани, сошёл, чтобы передать кому-то бумагу, важную и денежную.
Мальчик ёжился на весеннем ветру, вода стояла серым весенним зеркалом, и протяжно выл над городом муэдзин.
Едва отец отлучился, как из толпы на дебаркадере выпрыгнул татарчонок, сорвал с Раевского шапку, нахлобучил на него свою тюбетейку и побежал. Кто-то свистнул, захохотал дробно, а сердобольная баба сказала:
— У них праздник. Надо было бы побежать тебе, догнать — это ведь игра, мальчик. А теперь с чужой шапкой, что с чужой судьбой, будешь жить.
Но догонять было уже некого и бежать некуда.

Раевский долго вспоминал потом детскую обиду. Помнил он и предсказание цыганки, гнал его от себя — правда, с тех пор не брал татар в свою группу.
Он никому не рассказывал об этой истории, потому что солдаты не должны знать о слабости своего командира, особенно, если это командир Красной Армии. В марте он столкнулся с татарами, что служили в эсэсовском полку. Он дрался с ними в лесах Западной Белоруссии — где мусульманский полк обложил партизан. Группу Раевского выбросили туда с парашютом, и через час она уже вела бой. Пули глухо били в сосны, и последний мартовский снег сыпался с ветвей на чёрные шинели. Раевский прожил там три дня, и все три дня был покрыт смертным потом, противным и липким, несмотря на холод мартовского леса. Когда на третий день пуля вошла к нему в плечо, он решил, что жизнь пресеклась. Смерть его была — татарин в той самой чёрной эсэсовской шинели.
Татарин без лица мерещился ему несколько раз, но всегда превращался в усталую фигуру медсестры или своих бойцов, которые тащили его на себе. Всё это прошло, а теперь жизнь кончалась по-настоящему, хотя ни одного татарина рядом и не было. Нет, он знал, что среди чёрных людей, что медленно сейчас сжимают кольцо, есть и Первый Восточно-мусульманский полк СС, но вероятность встречи с татарином без лица считал ничтожной.
Он полз по соединяющимся подвалам, шепча простые татарские слова, которых в русском языке то ли пять, то ли целая сотня.
Так он попал в соседнее помещение, где нашёл множество истлевшей одежды, горы мышиного помёта и гниль, вывалившуюся из трухлявых сундуков.
Разбитые сосуды были похожи на рассыпанные по полу морские раковины.
Раевский видел старинные книги, слипшиеся в плотные кирпичи. Бесполезная ржавая сабля звякнула у него под ногой. Но он нашёл главное — в опрокинувшемся шкафу Раевский обнаружил бутылку вина. Он тут же вскрыл её медным ключом, найденным на полке. Вино оказалось сладким, как варенье, и склеило гортань. Раевский забылся и не сразу услышал голос.
Голос был сырым — как старый горшок в подполе.
Голос был глух и пах глиной.
Голос уговаривал не спать, потому что мало осталось времени. Раевский понимал, что это бред, но на всякий случай подтянул к себе ствол, сделанный из водопроводной трубы.
Это был не бред, это был кошмар, в котором над ним снова склонился татарин без лица.
— Кто ты? Кто ты? — выдохнул лежащий на полу.
— Холем… — дохнул сыростью склонившийся над Раевским. И начал говорить:
— Меня зовут Холем или просто Хольм. Немцы часто экономят гласные, а Иегуди Бен-Равади долго жил среди немцев.
Это был хитрый и умный человек — ходили слухи, что он продал из календаря субботу, потому что она казалась ему ненужным днём. Часто он посылал своего кота воровать еду, и все видели, как чёрный кот Иегуди Бен-Равади бежит по улице с серебряным подносом.
Один глаз Бен-Равади был величиной с куриное яйцо и беспокойно смотрел по сторонам, а другой, размером в пуговицу от рубашки, — повёрнут внутрь. Говорили, что этим вторым глазом Бен-Равади может разглядывать оборотную сторону Луны, а на ночь он кладёт его в стакан с водой.
Именно он слепил моё тело из красной глины и призвал защищать жителей города, потому что во мне нет крови и мяса. Во мне нет жалости и сострадания, я равнодушен, как шторм, и безжалостен, как удар молнии. Но я ничто без пентаграммы, вложенной в мои уста книжником Бен-Равади.
Раз в двадцать лет я обходил дозором город.
Но однажды началось наводнение, и река залила весь нижний город до самой Торговой улицы. Ночные горшки плыли по улицам стаями, как утки, в бродячем цирке утонул слон, и вот тогда вода размочила мои губы. Пентаграмма выпала, и я стал засыпать. Теперь пентаграмма греется в твоей руке, я чувствую её силу, но уже не слышу шагов моего народа. Нет его на земле. Некому помочь мне, я потерял свой народ.
Раевский сжал в руке ключ с пятиугольной пластиной на конце.
— Да, это она, — Холем говорил бесстрастно и тихо — Ключ ко мне есть, но мне некого больше охранять. Жители города превратились в глину и дым, а я не смог их спасти. А теперь скажи: чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь?
Раевский дышал глиняной влагой и думал, что хочет жить. Он хотел пить, но знал, что это не главное. Нет, ещё он, конечно, хотел смерти всем чёрным людям в коротких сапогах, что приближаются сейчас к дому. Он хотел смерти врагу, но больше всего он хотел жить.
Капитан Раевский воевал всю свою осознанную жизнь и был равнодушен к жизни мирной. Много лет он выжигал из себя человеческие слабости, но до конца их выжечь невозможно. Хирургического напряжения войны хватало на многое, но не на всё. Жить для того, чтобы защищать — вот это годилось, это вщёлкивалось в его сознание, как прямой магазин «стен-гана» в его корпус.

Рубиновая звезда легла в глиняную руку, а человеческая рука сжала медную табличку.
Двое обнялись, и Раевский почувствовал, как холодеют его плечи и как нагревается тело Холема. Тепло плавно текло из одного тела в другое, пока глиняный человек читал заклинания.
И вот они, завершая ритуал, зажали в зубах каждый свой талисман.
Чёрные люди, стуча сапогами по ломаному камню, в это время миновали старое кладбище, где могилы росли, как белая плоская трава. Они обогнули горящую общину могильщиков и вошли во двор последнего уцелевшего дома на Торговой улице.

Последнее, что видел Раевский, застывая, был Холем, идущий по двору навстречу к людям в чёрных мундирах. Когда кончились патроны, Холем отшвырнул ненужный автомат и убил ещё нескольких руками, пока взрыв не разметал его в стороны.
Но Раевский уже не дышал и спал беспокойным глиняным сном.
В этих снах мешались ледоход на огромной реке и маленькая лаборатория, уставленная ретортами. Иегуди Бен-Равади поднимал его за плечи и вынимал из формы, словно песочный детский хлебец. Сон был упруг, как рыба, скользил между пальцев, и вот уже глиняный человек видел, как его создатель пьёт спитой чай вместе со старухой в пёстрой шали. Нищие в этом сне проходили, стуча пустыми кружками, по улице, один конец которой упирался в русскую тайгу, а другой — в Судетские горы. Глиняный человек спал, надёжно укрытый подвальной пылью и гнилым тряпьём, спасённый своим двойником и ставший с ним одним целым. Он спал, окружённый бутылями с селитрой и углём, не ставшими порохом, а вокруг лежали старинные книги, в которых все буквы от безделья перемешались и убежали на другие страницы.

Он проснулся через двадцать лет от смутного беспокойства. Он снова слышал лязг танковых гусениц и крики толпы.
Глиняный человек начал подниматься и упёрся головой в потолок. Он увидел, что оконце давно замуровано, но подвал ничуть не изменился. Ему пришлось сломать две стены, чтобы выбраться на свет. Миновав двор со странной скульптурой из шаров и палок, он выбрался на улицу. Глиняный человек не узнавал города, он не узнавал людей, сразу кинувшихся от него врассыпную. Но он узнал их гимнастёрки, погоны и звёзды на пилотках.
Он узнал звёзды на боевых машинах, что разворачивались рядом, и, ещё не понимая ничего, протянул к ним руки.
Глиняный человек стоял в пустоте всего минуту, и летний ветер выдувал из него сон. Но в этот момент танк старшего сержанта Нигматуллина ударил его в бок гусеницей. Медный пятиугольный ключ выскочил изо рта, и глиняное время остановилось.
Глиняный человек склонился, медленно превращаясь в прах, осыпаясь сухим дождём на булыжник. Он обмахнул взглядом людей и улицы, успевая понять, что умирает среди своих, свой среди своих, защищая свой город от своих же… Всё спуталось, наконец.
Глину подхватил порыв августовского ветра, поднял в воздух и понёс красной пыльной тучей над крышами.
Туча накрыла город пыльной пеленой, и всё замерло. Только старик на городских часах одобрительно кивал головой. Старик держал в руках косу и очень обижался, когда его, крестьянина, называли Смертью.
Какая тут смерть, думал старик, когда мы просто возвращаемся в глину, соединяясь с другими, меняясь с кем-то судьбами, как шапками на татарском празднике.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



...Но среди прочих цитат есть одна, от которой я никак не мог отвязаться, и которая странным образом всё время цепляла мой взгляд.
В тот момент когда рубль стал впервые плясать вприсядку вокруг доллара, а физики с лириками начали исход из НИИ сначала в кооперативы, а потом и за прилавки оптовых рынков, когда появился термин «красные директора» и новые корейко зарабатывали на сахаре миллиард, а курс потом обращал эти деньги в порошок, так вот в эти времена стали часто повторять одну цитату.
«Они сидели и думали, как бы из своего убыточного хозяйства сделать прибыльное, ничего в оном не меняя».
Некоторые люди сразу кричали: «Жванецкий!»; и для них вопрос был закрыт.
«Очень тяжело менять, ничего не меняя, но мы будем... Нет-нет, там не нужно ничего видеть. Это вообще неверная постановка задачи. Есть два объекта, и мы, волевым усилием, назначаем между ними связь. Но надо ещё доказать, что это научная постановка вопроса» — это, конечно, была другая фраза.
Тут я упомяну очень важный пункт во всех разговорах о том, «кто первый сказал».
В известной работе Ленина, в «Анне Карениной» Толстого и романе Симонова «Живые и мёртвые» есть фраза «лучше меньше, да лучше». Означает ли это, что Симонов взял её ещё у Ленина, а тот — у Толстого.
Нет, это не означает ничего.Потому как это пословица, а ещё потому, что обиходные выражения свободно путешествуют по пространству и времени. Они струятся вместе с языком, как вода, как ветер.
У Жванецкого (храни Господь, я не любитель сатирика, но и не враг его), это именно одна фраза, а у Щедрина — другая. Жванецкий не является автором мысли «желать что-то менять, не меняя это».
Другие ориентировались на корпус прочитанной классики, и понимали, что это — Салтыков-Щедрин.
Всё упирается в ШатроваДля любителей интуитивный озарений и этих криков сообщаю, что хорошо бы всё же понять — откуда?
Если вы говорите «История одного города», то где? Вот у вас текст под рукой? Если нет, то вот он.
При этом саму фразу в годы Перестройки не цитировал только ленивый — я встречал её в качестве эпиграфа к научным статьям, я слышал её по радио, её роняли, братаясь с классиком, политики и простые полемисты.
Много разных вариантов бытовало и бытует одновременно, вот один из них: «Они сидели день и ночь, и снова день, снова ночь, думая, как их убыточное хозяйство превратить в прибыльное, ничего в оном не меняя».
Меня более смущало, что я не мог обнаружить его не только в собраниях Салтыкова-Щедрина, но и в советской литературе и публицистике.
Может, думал я, это действительно Салтыков-Щедрин в каком-то новонайденном неоцифрованном тексте.
Ну а может, вовсе неизвестный автор — что не извиняет апломба употребляющих цитату всуе. Однако потом...


Дальше: http://rara-rara.ru/menu-texts/ubytochnoe_predpriyatie_i_nichego_v_onom



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



1. Только сейчас понял, что пропал весь спам про увеличение члена. Это вызвало во мне примерно такую же тревогу, как в своё время исчезновение тараканов у москвичей. А вот то, что нигерийские банкиры переехали на Филиппины, меня не удивляет.

2. Прочитал в пятом томе Большой Советской Энциклопедии (1927) статью о берёзе. Между прочим там говорится: "Берёзовый сок содержит сахар (левулёзу) и довольно много калия. Он перебраживается обычно на берёзовое вино; употребляется и в народной медицине (от золотухи, цинги)".

3. Разговоры в Сети чреваты внезапным исчезновением: уйдёшь на кухню, и через десять минут внесёшь в комнату поднос с кофейной чашечкой, ан все шкафы вычищены, чемоданы исчезли, а собеседника или собеседницы и след простыл.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



У меня есть тоже что сказать по поводу памятника на Лубянской площади. Я как-то написал рассказ. Впрочем, тут нужно было бы замолчать и впасть в анабиоз. (Это было бы очень драматично).
Но нет, из тщеславия я продолжу.
Так вот, я написал рассказ про это место, причём в тот момент, когда памятник там ещё стоял. Потом вышло так, что памятник пропал, и финал рассказа стал выглядеть по-другому. И совершенно непонятно, как он будет читаться молодым человеком, вышедшим погулять на Лубянскую площадь в тот момент, когда меня простынет след. Писатель в России должен жить долго.

ДЕНЬ РАБОТНИКА ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ


И не то, чтобы хирург Кирякин был в этот вечер сильно пьян, совсем нет. Возвращаясь из гостей, где он вместе с друзьями пил неразбавленный медицинский спирт, он лишь опоздал на метро и теперь шёл пешком через весь город.
Начав своё путешествие почти что с окраины, миновав Садовое кольцо, проскочив кольцо Бульварное, он уже прошёл сквер Большого театра, источавший удушливый запах умиравшей сирени, и поднимался теперь вверх мимо остатков стены Китай-города.
Стояла тихая ночь, какие редко случаются в Москве. Жара спала, но асфальт грел воздух — лицо хирурга овевал жаркий ветер, будто у моря.
Кирякин подумал о только что окончившейся пьянке, и внезапная злоба охватила его. Он припомнил какую-то Наталью Александровну, называя её гадким словом, подумал, что все художники негодяи, а уж скульпторы — тем паче. Наконец, хирург шваркнул оземь лабораторную посудину из-под спирта и выругался.
Он обвёл окружавшее его пространство мутным взглядом, и взгляд этот остановился на чёрной фигуре Рыцаря Революции в центре площади. Хирург прыжками подбежал к памятнику и закричал, потрясая кулаками:
— Всё из-за тебя, железная скотина! Правду говорят, что тебя Берия из немецкогозолота отлил!
Множество всяких обвинений возвел Кирякин на бессмертного чекиста, и добро бы он имел к революционному герою личную неприязнь. Нет, по счастливой случайности никто из предков Кирякина и даже его родственников не пострадал от чистых рук и горячего сердца. Возлюбленная нашего героя, правда, была отчислена из института, но по совершенно другим, не зависевшим от всесильной организации соображениям. Жаловаться, таким образом, ему было не на что.
Но всё же он, подпрыгивая и брызгаясь слюной, несколько раз обежал вокруг статуи, плюясь и ругаясь, - и, еаконец,будто плюнул, крикнул ей в лицо:
- Ужо!
Будь он немного внимательнее, он бы, оглянувшись, заметил, как странно изменилось всё вокруг.
Чёрно-белое здание за универмагом «Детский мир» выросло этажей на пятнадцать, особняк Ростопчина, известного своим нехорошим поведением при сдаче столицы Бонапарту, вылез на самую середину улицы, а бывший дом страхового общества «Россия», занятый сейчас совсем другим учреждением, как-то нахмурился и покосился. Если бы Кирякин всмотрелся в чёрную подворотню напротив то ужаснулся бы тому, как чёрная бритая голова памятника внутри скривилась, пожевала губами и задвигала огромной челюстью. Если бы он обернулся назад, то увидел бы, как присел, прикрываясь своей книгой, металлический Первопечатник. Если бы наш герой вслушался, он услышал бы, как плачут от страха амуры вокруг сухого фонтана Витали, и что умолкли все другие звуки этой ночи.
Но Кирякин, объятый гневом, продолжал обличать человека, стоящего перед ним на постаменте.

Вдруг слова встали поперёк его горла, ещё саднящего от выпитого спирта.
Фигура на столбе с металлическим скрипом и скрежетом присела, полы кавалерийской шинели на мгновение покрыли постамент, одна нога повернулась, становясь там, в высоте, на колено. Потом другая стала нащупывать опору.
Великий Командор ордена Меченосцев, повернувшись спиной к Кирякину, слезал с пьедестала.
Ноги подкосились у хирурга, и хмель моментально выветрился из его головы.
Ледяной холод распространился вокруг. Наконец, ноги Кирякина, казалось, прилипшие к асфальту, сделали первые неуверенные шаги, и он бросился бежать. Бежал он по улице Никольской, как известно, называемой ранее улицей Двадцать пятого октября, а ещё ранее, как известно, называемой Никольской. Он нёсся мимо вечернего мусора, мимо фантиков, липких подтеков мороженого, мимо пустых подъездов ГУМа, какого-то деревянного забора и выскочил, наконец, на Красную площадь.
Брусчатка на ней оказалась покрыта тонким слоем снежной крупы.
В этот момент кто-то зашевелился в своём хрустальном саркофаге, но напрасно жал на кнопку вызова подмоги старший из двух караульных истуканов, напрасно две машины стояли в разных концах площади с заведенными моторами. Никто из них не двинулся с места, лишь закивали из-за елей могильные бюсты своими каменными головами.
И вот, в развевающейся шинели, с гордо поднятой головой на площадь ступил первый чекист. Его мепдные каблуки ещё высекали искры из древней брусчатки, а Кирякин уже резво бежал по Москворецкому мосту, опозоренному залётным басурманом.
С подъёма моста хирург внезапно увидел всю Москву, увидел фигуру на Октябрьской площади, вдруг взмахнувшую рукой и по спинам своей многочисленной свиты лезущую вниз, увидел героя Лейпцига, закопошившегося на Полянке, разглядел издалека бегущих по Тверской двух писателей, одного, так и не вынувшего руки из карманов, и другого, в шляпе, взмахивающего при каждом шаге тростью. Увидел он и первого космонавта, в отчаянии прижавшего титановые клешни к лицу. Всё в городе вдруг пришло в движение, забурлило, но от того не проснулся ни один столичный житель.
В этот момент Москва-река, притянутая небесным светилом, вспучилась и, прорвав хрупкие перемычки, хлынула в ночную темноту метрополитена.
Хирург потерял шапку, сбросил пальто, но мчался по улицам, не чувствуя холода. А вокруг уже стоял декабрьский мороз, и наледь трещала под его ботинками.
За ним неторопливо двигался Железный Феликс.
Он шёл неторопливыми тяжёлыми шагами, от которых, подпрыгнув, повисали на проводах и ложились на асфальт фонарные столбы.
На холодном гладком лбу памятника сиял отсвет полной луны. В груди его паровым молотом стучало горячее сердце. Стук этот отзывался во всём существе Кирякина.
По прежнему ни одной души не было в этот час на улицах неспящего города. Мёртвые прямоугольники окон бесстрастно смотрели на бегущего человека. Хирург метнулся на Пятницкую, но чёрная тень следовала за ним. Он свернул в какой-то переулок, с последней надеждой оглянувшись на облупившуюся пустую церковь, и очутился, наконец, у подземного перехода.
Дыхание Кирякина уже пресеклось, и он с разбега нырнул внутрь, неожиданно замочив ноги в воде. Кирякин промчался по переходу и вдруг уткнулся в неожиданное препятствие.
Это был вход в метро, через запертые стеклянные двери которого текли ручьи мёрзлой, смешанной со льдом воды.

Странным образом родственники нашего героя совершенно не удивились его исчезновению.
Памятник же на круглой площади с тех пор тоже исчез, и тот, кто хочет проверить правдивость нашего рассказа, может отправиться туда. Если, конечно, думает, что такими вещами можно шутить.
Лучше всего это сделать лунной летней ночью, когда на площади мелеет поток машин, и причудливые тени ложатся на окрестные дома.




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

История про принсипы

Слову «принсипы» меня научила школьная учительница русского языка и литературы Вера Николаевна Левина. Она нам рассказывала про роман писателя Тургенева «Отцы и дети».
Там был неприятный персонаж, который стоял на пути персонажа приятного, потому что тогда всё приятное выводилось из того, как человек относится к либеральной идее. (Скажу сразу, что в жизни сейчас мало что переменилось, только читать стали меньше). Итак, принцип революционной целесообразности был везде, и герои в этом романе схлёстывались в спорах не хуже двух блогеров.
Так вот, неприятный персонаж всё время говорил слово «принсип». То есть он был такое говно, что даже слово «принцип» у него оказывалось исковерканным. И у положительного персонажа были, разумеется, «принципы», а у этого гондона – «принсипы». Я сидел на второй с конца парте и читал про Гаврилу Принципа, понимая, что это всё не просто так мне явлено в жизни. Правда, я ещё думал о двух девочках из нашего класса – одна была очень порочная. А другая – беспорочная.
Прошло много лет, и я обнаружил, что у всех есть моральные принсипы, а у меня нет. Это подтвердилось, когда я начал писать учёную статью про фильмы, которые обычно в нашем Отечестве показывают без перевода. Не потому что к моменту победы либеральных принципов все стали таким образованным, а просто потому что это не нужно.
В учёной статье я рассуждал, как сделан страпон Кей Паркер, каков матерьял и стиль в фильме «Глубокая глотка», а также, в чём суть и смысл русской соборности. Ну и какова роль всего этого в Мировой революции, конечно.
Правда, оказалось, что цели могут быть разные, не только утилитарные, но и эстетические. (Утилитарные – это санитарно-гигиенический онанизм, к примеру). Но бывали у меня и другие знакомые. К примеру, одна пара мне говорила, что в этих фильмах они подсматривали геометрию отношений, чтобы разнообразить жизнь, полную офисной работы и катания на горных лыжах. Я слушал, хоть и не всё понимал: геометрию нигде не надо подсматривать, она диктуется геометрией тел: куда дотянешься. Если с дотягиванием нет проблем. Всё полезно, что в рот полезло.
Хорошо бы, чтоб в согласии и ко взаимному удовлетворению.
Хотя бывают и сложные согласия. Важно, не забыть стоп-слово, и вот это - главный принцип.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



— Покорнейше благодарим. Позвольте руку пожать.
— Нет уж, рукопожатия отменяются.

Михаил Булгаков, «Приключения покойника»



Есть довольно странный общественный институт, который меня давно занимал. Это институт рукопожатости.Но это было время, когда русская литература ещё сохранила традиции «журнальных войн», заложенные в XIX веке. В этой традиции были пропитанные ядом страницы с критическими статьями, тайные письма начальству, письма открытые, сплетни и слухи, а также прочая наука литературной злости.
И человек, внимательно всматривавшийся в историю русской словесности, понимал, что именно этот пресс общественного мнения изменил судьбу великого писателя Лескова, которому не могли простить его не очень либеральных мнений.Настоящая нерукопожатость должна быть тотальной: сунулся человек в одно место — там ему руку не подают, в другое — опять, и понемногу выгоняют человека из жизни. У самого Лескова про это можно прочитать в рассказе «Административная грация». Там власть безуспешно борется с либеральным профессором, но вдруг на него ополчается само передовое общество. Студенты его освистывают, бьют стёкла в доме, газеты отказываются печатать его статьи и «Ещё через неделю профессора нашли за городом на шоссе с простреленным виском и запиской, какую самоубийцы при себе на прощанье оставляют».
Всё дело в том, что про профессора распустили сплетню, а «Зная наше передовое общество, можно было рассчитать всё действие так же верно, как опытный маркер слабым ударом кия гонит шар в намеченную лузу бильярда, какой и оказалась записка возле трупа на пригородном шоссе» .
Но так умели делать раньше, во временя классической жандармской грации, а в вегетарианские времена всё выходило донельзя неловко. Вот хороший и добрый писатель Юрий Коваль...


Дальше: http://rara-rara.ru/menu-texts/rukopozhatnost








И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


История про причуды любви

Говорили обо мне разное.
Одно точно: если вы услышите, что меня обвиняют в педофилии – не верьте. Всякое можно обо мне сказать, и я давно хожу опасно, как это звучало на древнерусском языке, но вот в это – не верьте.
Тип вожделения, которое так дотошно описывал Набоков, у меня вызывает осторожное изумление. Я похож на зомби – судя по тому, что мне интересно в людях.
Например, чёрный юмор удивительно эротичен. Одна девушка, разбившая мне сердце, была мало того что красивой, но оказалась остра на язык – до жестокости.
Вот он – типаж.
И то верно, я вот всегда выбирал женщин постарше.
И сейчас, особенно когда скользко, и прохожие катятся по льду, я присматриваюсь – что там за старушка хочет дорогу перейти? Красива ли её черепашья шея? Не лебедина ли? Сохранилась ли бутоньерка на шляпке, которую она приобрела в Торгсине в 1929 году? А потом представишь, как она откидывается в подушки и закуривает «Беломор», к которому привыкла ещё в ссылке после лагеря, и произносит: «Пожалуй, это был лучший секс в моей жизни... Не считая того, что с Володей Маяковским».
И сердце пропускает удар.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



Вторым после образа красивой и дорогой машины для Шкловского стал образ броневика.
Даже больше — сам Шкловский, его представление неразрывно связано с броневиком. А броневик был в СССР одним из центральных образов революции и последующей за ней Гражданской войны.
И Шкловский представал таким повелителем броневиков, в полном смысле слова deus ex machina, но не на безопасной сцене, а во время сражения. Вот он вылезает из своей бронированной махины, и начинается действие. Или он убивает её, как дракона в стойле.
Руку к этому приложил, сам того не осознавая, Михаил Булгаков, фиксировавший мифическое в своём романе, а значит, превратив слухи в правду.У самого Шкловского есть даже сценарий, который так и называется «Два броневика».
Причём это был особый род «юбилейного искусства», которое в массовом порядке возникло в год десятилетия Октябрьской революции. Фильм делал на фабрике Совкино режиссёр С. Тимошенко (1899–1958), в 1936-м он снимет картину «Вратарь республики» по Кассилю.
«Два броневика» до наших дней не доехали, как, впрочем, и многие ленты того времени. Чего не скажешь о киносценарии, напечатанном журналом «Сибирские огни» в 1928 году.
Что там происходит? Это конфликт старого и нового, столкновение двух друзей-шофёров, сейчас бы вместо этого слова сказали «мехводов»
— механиков-водителей броневой техники, и наконец, это конфликт двух броневиков — огромного и тяжёлого «Гарфорда», который вооружён 76,2 мм пушкой и тремя пулемётами «Максим» (За 1915–1916 годы на Путиловском заводе их построили 48 штук), и лёгкого броневика «Ланчестер», в котором стоит 37-мм орудие Гочкиса (22 штуки купил Англо-Русский комитет в 1915 году).
В большом броневике — большевики, в том, что поменьше — юнкера.

А третьим героем, за обладание которым, будто сказочной принцессой, бьются обе стороны, становится время, причём время овеществлённое — это и часовой механизм телескопа в Пулковской обсерватории, и уличные часы, и настенные, и просто будильники. Даже выстрел пушки на Петропавловской крепости — тоже часть часового устройства. Сам сюжет имеет смысл пересказать: начинается всё с того, что по революционному Петрограду идёт одинокий человек со странным мешком. С помощью крупного плана пропуска фиксируется дата происходящего — 29 октября 1917 года. Город только кажется безлюдным, там повсюду идёт скрытая жизнь, а во Владимирском училище готовятся к мятежу — вернее, к антимятежу. Домовая охрана играет в карты, а когда к ней стучат в дверь, охрана начинает бить в тазы и ванночки, вскоре этот шум подхватывает, просыпаясь, весь дом.


А дальше вот что:

http://rara-rara.ru/menu-texts/avtomobil_muzhskogo_roda


(Там ещё про то, чем это всё похоже на "Белую гвардию)



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

- Вы мечтали или мечтаете о широкой известности? Я в том смысле, что ещё шире, чем сейчас, чтобы в аналы, и в века?
- Аналами я не очень интересуюсь. Но вы знаете, мало какой писатель живёт с гонораров. Большая часть конвертируют этот статус в какой-нибудь заработок. Известного писателя зовут куда-нибудь, кормят, поят, возят по городам и весям, как дрессированного слона. При известной сноровке можно вообще дома не жить и по всему миру читать лекции о повышенной духовности. А в веках вообще неизвестно кому что сгодится.
- Это все конечно верно, но куда же деть свойственное человеку тщеславие? Признайтесь что мечтали.
- Да какое там тщеславие. Если тешить тщеславие, нужно в рэперы идти. Или вести передачу про тайны пирамид на телевидении. Телевизонного человека Малахова, я думаю, знают больше, чем всех хороших и плохих писателей, вместе взятых.
- Ну бывает, сейчас такое разнообразие, что все охватить сложно, это раньше были Пушкин да Толстой.
- Да и раньше полно было. Вот был такой писатель Потапенко, он был популярнее Чехова. А того это раздражало, и он его даже в пьесу «Чайка» вставил.
- То прежнее «полно» совсем не такое полно как сейчас, когда не нужно руками ради выживания работать.
- Нет, просто сейчас все стали поголовно грамотные, и все что-то пишут. А ещё во времена Чехова грамотность была не таким частым явлением.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел