Березин's Journal
[Most Recent Entries]
[Calendar View]
[Friends View]
Sunday, April 13th, 2003
| Time |
Event |
| 12:10a |
История про литературоведение
...При этом, понятно, что собственно к Пушкину в массовом сознании вся эта информация мало что прибавляет - и к образу Пушкина, и к его текстам ничего не прибавляет тоже. Но это быза для трёх грантов, полутора диссертаций и десятка статей об имущественном положении поэта, степени влияния достатка на творчество, etc. Но Пушкина на всех не хватает, в оборот уже идут не только писатели второго и третьего ряда, но и загадочная литературная шваль, плодовитая, многочисленная, та, о которой Ильф замечал, что она пишет одним почерком. Общество загадочным способом оплачивает эти экзерсисы, но, понятно, что это просто способ утилизации денег. Однако, этот способ потратить деньги куда лучше колониальных войн - что и говорить. Поэтому из литературоведения выветрился дух весёлой науки. И тут два пути - анализ современных писателей, используяакадемический инструментарий, анализирование Пелевина с помощью той техники, что использовалась для описания Тургенева и Толстого, или путь саморефлексии - человек, отчитавший достаточно брольшой корпус текстов, может назначить себя легетимным проповедником и говорить о собственных впечатленииях от прочтения классики и современности. Можно выдать это прочтение за модальную истину (чаще всего это так и бывает), а можно произвести небольшую революцию, заявив о тождественности нового литературоведения и саморефлексии. Я посетил достаточное количество лтературных конференций, и лет мне не так уж мало, но ничего кроме этих двух путей я не увидел. знание моё профанично, голос мой не громок, но я откровенен. После этих высокопарных размышлений я, впрочем, устал и пошёл смотреть на красивую женщину-докладчицу - на то, как она поправляет причёску и улыбается в зал. | | 12:52a |
История про масона.
Восточная Пруссия есть место странное, поделённое, потому что границы менялись там часто. Часть её стала Польшей (это русское сознание часто упускает), часть Россией – как странное напоминание о нескольких годах русской власти, когда даже Кант, кажется, присягнул российской короне. В общем, это место Коперника, Канта, Эрнст Гофмана. Для одних - сон о потерянной Родине, для поляков, литовцев и русских – недавнее приобретение. Конечно, в Восточной Пруссии немало городов, но, рикошетируя от границ, повествование всё время возвращается к Кёнигсбергу. Город Канта и топологической загадки Бесселя: «Можно ли пройти по семи мостам через Прегель, не проходя ни по одному из них дважды?». Город, про который один Герой Советского Союза, лётчик говорил: «Если задумал уезжать, то куда угодно, только не в Калининград! Понимаешь, я в гостинице «Москва» спать не мог – голоса! Понимаешь: в номере, где я совсем один! Немецкие голоса! И ещё это город, где люди на улице всё время оглядываются… Откуда я знаю, почему? Идёт, и оглянется; идёт и оглянется!…». А я жил в этой гостинице с длинными коридорами и сотнями номеров. Голосов не слышал, но удивлялся гостинице как сказочному месту – с длинными разноуровневыми коридорами и запутанными переходами. Один мой спутник был похож на большого неухоженного гнома-переростка. Другой был патологическим антикоммунистом, настоящим жидомасоном (понятие это здесь было безоценочным, потому что он оказался настоящим членом какой-то немецкой масонской ложи). Начинаешь от такого общения проникаться пониманием к воззрениям моего русофила-одноклассника. Этот мой спутник, (не одноклассник) железнодорожного белья он не брал из экономии, а в одиночестве жевал свой бутербродик. «Может надо было ему начать половую жизнь?» – бормотал я про себя. – «Может, это всё поправило бы?». Я ехал с ними в поезде и вспоминал другую историю. Раньше почти на каждой железнодорожной станции у поездов дальнего следования встречался такой дед, который якобы просто прогуливался в числе прочих пассажиров, но приблизившись вплотную вдруг быстро выдыхал в лицо вместе с запахом перегара: «Парень, купи, а?! Три штуки - за рубль (вытаскивал из-за пазухи три солёных огурца в дырявом замызганном пакете). У бабки украл. Бери скорей - сейчас ведь бабка хватится и сюда прибежит»... Куда он теперь подевался, а? | | 1:09a |
История про концерт.
В один из приездов в Кёнигсберг пришли мы на бывшую виллу Коха. В ней теперь была музыкальная школа с невнятным музеем Глиера. Напротив была городская дача для высшего морского командования. Начальница показывала нам эту дачу из окна и говорила: - Хо-хо! Я знакома с комендантом этого дома… При этом лицо её принимало какое-то задорное выражение. Так, пришли мы на концерт. Пришли ещё какие-то мордатые дети-бандиты. Пыхтя, забились они на свободные места. И для них и для нас сыграли «Два гренадёра». Шаляпина не нашлось, и вот Шаляпина заменили виолончелью. Вышла настоящая преподавательница – сушёная, с лошадиным лицом, в больших круглых очках, вышла и вторая – симпатичная, похожая на вечную ученицу. Она-то, собственно, своей виолончелью и заменяла шаляпинский голос. Зачем я всё это запоминал – непонятно. Видать, мне это важно было. А тогда мне - что опус №3, что опус №4 – всё едино. Что хочешь скажи, я на всё согласный. Покладистый потому что. Какая-то странная фраза крутилась у меня в голове - «Нотной грамоты знал хорошо» – как будто из воинской аттестации. На каждом концерте, кстати, должен присутствовать человек, который отчётливо чихает и кашляет. В тот раз это был я. Но дела были сделаны, и я снова наблюдал дорогу. | | 1:38p |
История про Газданова.
...И вот, смотрел я на то, как в Вильнюсе международный путь отгорожен сеточкой-рабицей в стальных рамках, напоминающей забор на дачных участках. Считал столбы и шпалы, между делом думал про Александра Невского. Нет, вернее, про зарубежного писателя Газданова и историю вообще. Один из героев Газданова, кажется в «Возвращении Будды», рассказывал, что писал статью на заказ. Он писал её даже не для журналиста, сосватавшего ему эту работу, а для какого-то не очень образованного французского депутата - «До заключительных страниц мне ещё было далеко, и я думал о Вестфальском мире с неменьшим нетерпением, чем Ришелье, но с той разницей, что мне были известны его последствия, которых французский кардинал, как впрочем, любой его современник, предвидеть не мог, и в свете которых вся политика Франции начала семнадцатого столетия приобретала совершенно иное значение, чем то, которое предавал ей сам кардинал, и Père Joseph, страшный своим личным бескорыстием, по крайней мере внешним. Но чем больше я думал об этом старике, босом капуцине, тем больше мне казалось несомненным утверждение одного из историков этого периода, который писал, что самые опасные люди в политике - это те, кто презирает непосредственные выгоды своего положения, кто не стремится ни к личному обогащению, ни к удовлетворению классических страстей и чья индивидуальность находит своё выражение в защите ой или иной идеи, той или иной исторической концепции». Потом к герою приходила женщина, знакомство с которой двух персонаже приводило к смерти, а самого героя к недолгому тюремному заключению, повествование уводило свой фокус в сторону от исторических штудий, но, тем не менее, у меня в памяти эта газдановская история навязчиво ассоциировалась с моим всматриванием в новгородского выбранного князя. Я не сильно любил Газданова, его долгие периоды казались мне мужским воплощением Франсуазы Саган. Газданов с его плавным течением речи, почти бюрократическими периодами, казался мне идеальным чтением на ночь. Гостиница или международный вагон, мы миновали три границы, таможенники ушли, чай выпит, только тонко звенит пресловутая ложечка в тонком пустом стакане. Время хорошей беллетристики. | | 7:17p |
Старая история про Газданова.
Однако, давным уже кажется давно, нужно мне было изложить на бумаге какие-то соображения о русской истории того времени, когда собирались на ледяных полях толпы людей по несколько сот человек и принимались тыкать друг друга плохо заточенным железом. Впрочем, чаще они просто колошматили таких же людей, своих недругов, обычными дубинами. Я сидел дома, и друзья бренчали пивным стеклом в моей прихожей по вечерам. Но утром я опять возвращался к Александру Невскому, и мне казалось что вглядывание в его фигуру, которая была вовсе не его фигурой, а одной из многих в кровавой мешанине картинке, сопутствовавшей Лавретьевской летописи, мне казалось, что это был на самом деле мелкий и хитрый князёк, жестокий и коварный. Слова «на самом деле» из неоправданных и рисковых уже казались мне справедливыми. Я придумал уже название «Орден Александра Невского», в этом названии бился отзвук Тевтонского ордена и боевой советской награды, которую давали за маленькое успешное сражение. И я вспоминал эти истории, потому что действительно читал Газданова в поезде, кругом были зимние леса. Пахло железной дорогой - углём и снегом, шпалами и сыростью. На полу купе происходила битва ботинок, что принадлежали моим попутчикам. Битва происходила среди пересечённой местности скомканного половика, а я шелестел страницами при слабом потаённом свете... У Газданова в романе об Эвелине было написано: «Она пила только крепкие напитки, у неё была необыкновенная сопротивляемость опьянению, объясняющаяся, я думаю, долгой тренировкой и пребыванием в англосаксонских странах». Герой, сидя в медитативной пусоте своей парижской квартиры рассужал: «Я думал о неудобствах, вызываемых присутствием Эвелины. Все оказывались пострадавшими в той или иной степени – все, кроме Эвелины, никто из нас не мог ей сопротивляться и никто не думал этого делать. Она могла быть утомительна и несносна, но никто из нас никогда не сказал ей ни одного резкого слова и не отказал ей ни в одном требовании. Никто из нас не понимал, почему мы это делали. По отношению к ней мы вели себя так, будто имели дело с каким-то отрицательным божеством, которое не следует раздражать ни в коем случае – и тогда, может быть, оно растворится и исчезнет». Это было похоже на девушку, которую я знал, казалось, давным-давно. | | 8:42p |
История снова про математику.
И я, как в замкнутом кругу крутился в сплетении несуществующих мостов - Kramer-Brucke лавочного, зелёного Grune Brucke, потрошкового Kottel-Brucke, Schmiede-Brucke кузнечного, деревянного Holz-Brucke, высокого Hohe-Brucke и Honig-Brucke медового. И даже восьмой, искусственно построенный Kaiser-Brucke не помогал делу… А ведь загадка давно решена, посрамив топологию - мосты сожжены, а через Прегель, транссексуализировавшийся в Преголю, перекинута бетонная эстакада. |
|