Below are the 20 most recent journal entries recorded in Березин's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Tuesday, February 9th, 2010
3:39 pm	История про приход и уход (XXXIII) Настал двадцатый век. Время классики закончилось и пришло время Великого Машиниста. Итак, двадцатый век, начатый, по словам Ахматовой в четырнадцатом году, выпустил в Европу бронированную гусеницу, дитя англо-бурской войны. Когда родился бронепоезд - в 1864-м ли году; при осаде ли Питсбурга - всё равно, едино всё это время далеко. Кому и когда пришло в голову защищать паровоз броней? Автора нет, вернее, их слишком много. От пуль неприятеля защищали даже цепи, свисающие с крыш вагонов. Но теперь паровоз окончательно слился с остальными вагонами, натянул на себя зелёную змеиную шкуру. Защищённый контрольной платформой, орудийной площадкой, паровоз, а то и два, переместились в середину состава. Образуя вертикаль над протяжённым горизонтально телом бронепоезда, висел аэростат-наблюдатель. Внимательный читатель Куприна или Бунина внезапно удивляется непохожести их вагонного опыта и собственно его, читательского: "В вагон вошёл кондуктор, зажег в фонарях свечи и задёрнул их занавесками".  Но вот всё это кончилось. Набоковского героя "щекотал безвкусный соблазн дальнейшую судьбу правительственной России рассматривать как перегон между станциями Бездна и Дно". Гражданское, в полном смысле этого слова, путешествие превратилось в путешествие случайное, хаотическое: "Поезд шел очень своеобразно, от одной счастливой случайности до другой. Мы останавливались у какого-нибудь станционного амбара и разбирали всё здание, досок хватало обжорливому паровозу на несколько часов. Когда проезжали лесом, пассажиры вылезали и шли рубить деревья. Завидя лужицу побольше или речонку, становились цепью и передавали ведро, поя глоток за глотком наше чудовище" - пишет Илья Эренбург в "Хулио Хуренито". Символом нашей литературы бронепоезд стал именно во время гражданской войны. "Пусть когда-нибудь в славную повесть про геройский советский век, громыхая, войдет бронепоезд" - так писал Долматовский. Союз броневых частей назывался "Центробронь". Это название громыхает, как тяжёлый состав, ворочающий пулемётами и пушками, вползающий на догорающую станцию. На бронепоезда принимали как нынче - в космонавты. Согласно приказу 1922 года, отобранные на эту службу бойцы должны были иметь небольшой рост и крепкое сложение. Впрочем, это правило мирного времени, когда бронепоезда нечасто выползали со своих запасных путей. Гайдар так пишет о том пути, которым приходит человек на бронепоезд: "Давно когда-то Иван Михайлович был машинистом. До революции он был машинистом на простом паровозе. А когда пришла революция и началась гражданская война, то с простого паровоза перешёл Иван Михайлович на бронированный. Петька и Васька много разных паровозов видели. Знали они и паровоз системы "С" - высокий, лёгкий, быстрый, тот, что несётся со скорым поездом в далёкую страну - Сибирь. Видали они и огромные трёхцилиндровые паровозы "М" - те, что могли тянуть тяжёлые, длинные составы на крутые подъёмы, и неуклюжие маневровые "О", у которых и весь путь-то только от входного семафора до выходного. Всякие паровозы видали ребята. Но только вот такого паровоза, который был на фотографии у Ивана Михайловича, они не видали и вагонов не видали тоже. Трубы нет. Колёс не видно. Тяжёлые стальные окна у паровоза закрыты наглухо. Вместо окон узкие продольные щели, из которых торчат пулемёты. Крыши нет. Вместо крыши низкие круглые башни, и из тех башень выдвинулись тяжёлые жерла артиллерийских орудий. И ничего у бронепоезда не блестит: нет ни начищенных жёлтых ручек, ни яркой окраски, ни светлых стекол. Весь бронепоезд тяжёлый, широкий, как будто бы прижавшийся к рельсам, выкрашен в серо-зелёный цвет. И никого не видно: ни машиниста, ни кондуктора с фонарями, ни главного со свистком. Где-то там, внутри, за щитом, за стальной обшивкой, возле массивных рычагов, возле пулемётов, возле орудий, насторожившись, притаились красноармейцы, но всё это спрятано, всё молчит. Молчит до поры до времени. Но вот прокатится без гудков, без свистков бронепоезд ночью туда, где близок враг, или вырвется на поле, туда, где идёт тяжёлый бой красных с белыми. Ах, как резанут тогда из тёмных щелей гибельные пулемёты! Ух, как грохнут тогда из поворачивающихся башен залпы проснувшихся могучих орудий!". Алексей Толстой так описывает тот же предмет: "Из-за поворота, из горной выемки, появился огромный поезд с двумя пышущими жаром паровозами, с блиндированными платформами, с тускло отсвечивающими жерлами пушек... Выли два паровоза, окутанные паром...". Извините, если кого обидел. (10 Comments |Comment on this)
2:34 am	История про приход и уход (XXXII) Чеховские персонажи - люди железнодорожного века, это путейские инженеры, строители мостов, развалившиеся на бархатных диванах первого класса, обходчики и телеграфисты. Железнодорожный статский советник размышляет: "Мда... Необыкновенная жизнь... Про железные дороги когда-нибудь забудут, а про Фидия и Гомера всегда будут помнить...". Наваждение статского советника проходит, да и железные дороги остаются. Едут по ним надзиратели таможен, поручики, дачники, трогается поезд, публика швыряет во все стороны багаж: "ты своими вещами чужие места занял. Кричат, зовут кондуктора..."; ожидают (или не ожидают) их другие дачники, и ожидание поезда стало общим местом русской литературы: "Вагоны, платформа, скамьи - всё было мокро и холодно. До прихода поезда студент стоял у буфета и пил чай"… Но вот вдали показались три огненных глаза. На платформу вышёл начальник полустанка. На рельсах там и сям замелькали сигнальные огни". Эти начальники полустанков сами становятся путешественниками, влюблёнными, проходимцами. "В тот год, с которого начинается мой рассказ, я служил начальником полустанка на одной из наших юго-западных железных дорог. ("Рассказ проходимца"). Это такое же неудивительное начало повествования как "Однажды в вагоне...". Иной герой "писал "Историю железных дорог"; нужно было прочесть множество русских и иностранных книг, брошюр, журнальных статей, нужно было щёлкать на счётах, перелистывать логарифмы, думать и писать, потом опять читать, щёлкать и думать; но едва я брался за книгу или начинал думать, как мысли мои путались, глаза жмурились, я со вздохом вставал из-за стола"... ("Жена"). Кроме пассажиров едут и по делу. Вот старик с сыном везут скот, спят в теплушке, где нетепло. Веселья нет, это не путешествие, а работа. На остановке он идёт к локомотиву, проходит два десятка вагонов и "видит раскрытую красную печь; против печи неподвижно сидит человеческая фигура; её козырёк, нос и колени выкрашены в багровый цвет, всё же остальное черно и едва вырисовывается из потёмок". Никто не отвечает старику. Машинист безмолвствует как железнодорожный бог. А паровоз - алтарь этого бога. Надо всем дать - обер-кондуктору, машинисту, смазчику... Откупиться от паровоза. ("Холодная кровь"). Чехов повсеместно называет паровоз локомотивом. Локомотив у него свистит - "вот послышался свист, поезд глухо простучал по мосту" и "тяжело вздыхает"; "Локомотив свищет и шикает...". ("Загадочная натура"). "Локомотив свистит, шипит, пыхтит, сопит..." ("В вагоне"); вообще, шипение неотъемлемое свойство перемещения чеховских героев по рельсам даже в воображении - Наденька К. пишет в дневнике: "Железная дорога шипит, везёт людей и зделана из железа и материалов". Несчастный и униженный муж дарит любовнику своей жены... Что?.. "У меня есть одна вещичка... А именно, маленький локомотив, что я сам сделал... Я за него медаль на выставке получил". ("Ниночка"). Вокзал - место встречи толстого и тонкого, мужчины и женщины, мирной встречи человека и поезда. Встреча иная происходит на откосе, на рельсах, как у двух бунинских героев. Но есть ещё более страшный способ единения человека с поездом, когда первый сливается с искореженным железом, и оба с землей. Вываленный скверным возницей из пролётки, путейский инженер копошится в грязи, готовясь бить виновника. - Вспомни Кукуевку! - говорит жена. В этот момент крушение становится знаком. Термин превращается в метафору, становится частью языка. "А шёл длинный товарный поезд, который тащили два локомотива..."; "Сначала медленно полз локомотив, за ним показались вагоны. Это был не дачный поезд, как думала Лубянцева, а товарный. Длиной вереницей один за другим, как дни человеческой жизни, потянулись по белому фону церкви вагоны и, казалось конца им не было!" ("Несчастье"). Паровоз с вагонами, поезд превратились в символ. Церковь, фон, дни, жизнь. "Скользнул - и поезд в даль умчало. Так мчалась юность бесполезная, в пустых мечтах изнемогая... Тоска дорожная, железная свистела, сердце разрывая...". (Блок). Пожалуй, самым "железнодорожным" русским писателем девятнадцатого века был Гарин-Михайловский. Герой его тетралогии, после спасения собачки (о чём осведомляла младших школьников книга для классного и внеклассного чтения) превратился в гимназиста, студента, наделал долгов, пустился во все тяжкие... Говорит он о себе что - "сошёл с рельсов, летит под откос", и комментарии этой терминологии излишни. Спасает Тему Карташева то, что студентом он работал на паровозе помощником машиниста, глядел в жаркое окошечко топки. Этот паровоз, сохранившийся в воспоминаниях, вывозит героя в иную жизнь - инженерную. Это вторая ипостась паровоза, второй его образ - рабочей лошади с широкой грудью, спасителя, что вывезет всё по широкой железной дороге. Такое восприятие стало основой иной литературы, где паровоз превратился в символ гораздо более важный, чем тягловая сила. Но об этом - дальше. Ещё жил набоковский "игрушечный паровозик, упавший на бок и всё продолжавший работать бодро жужжавшими колёсами", ещё герой "С безграничным оптимизмом ... надеялся, что щёлкнет семафор, и вырастет локомотив из точки вдали, где столько сливалось рельс между чёрными спинами домов... и жар его веры в паровоз держали его в плотном тепле", но черта уже подводилась. Ахматова говорила, что настоящее начало XX века - четырнадцатый год, в отличии от календарного. Незадолго до этой точки поворота, превращения Блок писал о XIX веке: "Век, который хорошо назван "беспламенным пожаром" у одного поэта; блистательный и погребальный век, который бросил на живое лицо человека глазетовый покров механики, позитивизма и экономического материализма, который похоронил человеческий голос в грохоте машин; металлический век, когда "железный коробок" - поезд железной дороги - обогнал "необгонимую тройку", в которой "Гоголь олицетворял всю Россию", как сказал Глеб Успенский". Но этот век кончился. Механическое чудовище - бронированный паровоз, давно ждавшей своего часа, появился на рельсах России. Извините, если кого обидел. (2 Comments |Comment on this)
Monday, February 8th, 2010
7:09 pm	История про приход и уход (XXXI) Железная дорога и путешествие для русского не всегда одно и то же, но эти понятия всегда связаны. Толстой пишет в письме к Тургеневу: "Вчера вечером, в 8 часов, когда я после ночной железной дороги я пересел в дилижанс на открытое место и увидал дорогу, лунную ночь, все эти звуки и духи дорожные, всю мою тоску и болезнь как рукой сняло или, скорей, превратило в эту трогательную радость, которую вы знаете. Отлично я сделал, что уехал из этого содома. Ради Бога, уезжайте куда-нибудь и вы, но только не по железной дороге. Железная дорога к путешествию то, что бордель по отношению к любви - так же удобно, но так же нечеловечески машинально и убийственно однообразно". Тургеневский Литвинов "мысленно уже ехал. Он уже сидел в гремящем и дымящем вагоне" - паровоз не воспринимается отдельно от вагона, всё мешается - печки в вагоне и паровозный дым. Фатализм особого железнодорожного пути тяготеет над всей русской литературой. Великий роман начинается словами: "В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу". Всё в "Идиоте" заранее предрешено, начиная с газетной статьи, о которой говорят в поезде, с портрета на рояле, что увидел главный герой, с 27 ноября 1867 года. Пока слякотной средой того далёкого года в вагоне третьего класса знакомятся малоопрятные люди, Настасья Филлиповна Барашкова читает в газете про кровавую бритву Мазурина, ждановскую жидкость и американскую клеёнку. Распорядок действий уже продуман, конец почти определён, и поезд прибывает не на Варшавский вокзал, а в Павловск. Всё смешалось в Европейском доме, и над этим всем - кошмарный католик, иезуит и масон. Сетью железных дорог упала звезда Полынь на русскую землю. Свернуть с этого пути нельзя, реборды колёс удерживают персонажей от произвола. Другой великий роман, вопреки известному заблуждению начинается не с несчастливых и счастливых семей, не с их похожести и различий, а с паровоза, который, перевалив за полусотню страниц, соединяет героев. Степан Аркадьевич (будущий соискатель места в управлении железных дорог) стоит с приятелем, ожидая поезд, и вот "вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхтя сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, всё медленнее и более потрясая платформу, стал подходить вагон с багажом и визжавшею собакой...". Раздавленный станционный сторож, смерть ужасная ("два куска") или "напротив, самая легкая мгновенная" уже случилась. Это смерть-предсказание. В последний час Анны платформа так же будет дрожать, появятся "винты и цепи и высокие чугунные колёса", промежуток между колёсами, крестное знаменье и мужичок работающий над железом. Паровоз-терминатор, окутанный паром, огненный, будто механические ножницы в руках парок - вот первый образ паровоза. Эта традиция нерушима. Железнодорожная тема - тема повышенной опасности. Тема соприкосновения с неизвестным. Со смертью в том числе. "Шум рос и близился всё грозней и поспешнее. Егор спокойно слушал. И вдруг сорвался с места, вскочил наверх по откосу, вскинув рваный полушубок на голову и плечом метнулся под громаду паровоза. Паровоз толкнул его легонько в щёку..." (Бунин). Это - смерть с её первым ласковым касанием. Потом будет лишь взгляд свидетелей на то, что лежит на путях, что осталось от человека. Другой же - "понёсся, колотясь по шпалам, под уклон, навстречу вырвавшемуся из-под него, грохочущему и слепящему огнями паровозу". Вообще, героям Бунина паровоз страшен: "Наконец, сотрясая зазвеневшие рельсы, загорелся в тумане своими огромными красными глазами пассажирский паровоз"; и опять: "Наконец, с адской мрачностью, взрёвывает паровоз, угрожая мне дальнейшим путем"; "Неожиданно и гулко забил колокол, резко завизжали и захлопали двери, туго и резко заскрежетали быстрые шаги, выходящих из вокзала - и вот как-то космато зачернел вдали паровоз, показался медленно идущий под его тяжкое дыхание страшный треугольник мутно-красных огней"; "поезд... никогда не виденный мной - скорый, с американским страшным паровозом". С "тяжёлым, отрывистым дыханием", "как гигантский дракон", ползёт состав, и "голова его изрыгает вдали красное пламя, которое дрожит под колёсами паровоза на рельсах, и, дрожа, зябко озаряет угрюмую колею неподвижных и безмолвных сосен"... Забегая вперёд, отметим, что этот образ глубоко внедрился в народное сознание. Скоро уже смерть, принятая от него перестала быть привилегией книжной аристократки. Вересаев пишет: "Было это в десятых годах. В апреле месяце, в двенадцатом часу ночи, под поезд Московско-Нижегородской железной дороги бросился неизвестный молодой человек. Ему раздробило голову и отрезало левую руку по плечо. В кармане покойного нашли писаную дрожащею рукою записку, смоченную слезами: "Прощайте, товарищи, друзья и подруги! Кончилась жизнь моя под огнём паровоза. Хотел стереть с лица земли своего соперника, но стало жаль его. Бог с ним! Пусть пользуется жизнью. Посылаю привет любимой девице. Не вскрывайте больной груди моей, я, любя и страдая, погибаю. Григорий Прохоров Матвеев"". Анна будет в последний раз помянута Вронским на вокзале, при отъезде в Сербию, "при взгляде на тендер и рельсы". Железная дорога - война - смерть. Севастопольской страдой 1854 года, когда Толстой приехал на войну, рядом с ним, в нескольких верстах, по проложенной англичанами дороге пыхтел паровоз. Это был не простой паровоз, он как говорили тогда, был блиндирован. Грозный призрак бронепоезда двигался по крымской земле. И об этом ещё пойдёт речь. Извините, если кого обидел.     (10 Comments |Comment on this)
3:14 am	История про приход и уход (XXX) По линии действия катится паровоз чувств. Сергей Эйзенштейн Поутру мы собрались в одном из номеров, и я стал глядеть на девушек. За завтраком это всегда оказывается лучшим видом, бодрит, и даёт заряд на весь долгий и утомительный день. Солнце било сквозь пыльные портьеры, и жизнь казалось лишённой какого-то тяжёлого гнёта. Путешествие нас как бы отпускало, и я начинал верить, что после смерти Толстого ожидало некое светлое воскресение. Выглянуло нежаркое зимнее солнце, геометрия местности изменилась, и всё как-то повеселело вокруг. Мы пробили стену и въехали в тот город, до которого так и не доехал Толстой. Чаплыгин был свеж и весел. Я, правда, сразу же вспомнил о Циолковском и не без труда отогнал призрак глухого старца прочь. Железная дорога - вот что спасает Россию. На откосе Ранинбурга-Чаплыгина мы сфотографировались. Перед нами лежала местность сказочной красоты с тонкими стрелами железнодорожных путей. Кажется, если бы Толстой не покинул бы спасительную утробу вагона и доехал бы сюда, всё могло окончиться иначе. Русская литература навек обручена с путешествием. Она связана с дорогой так же, как связана история России с её географической протяжённостью. Одно определяет другое, и это другое, в свою очередь начинает определять первое. Путь вечен, движение неостановимо. Речь пойдёт, собственно, лишь об одной детали этого пути, но детали из самых важных, которую не назовешь собственно деталью. Итак, всех спасает движитель, локомотив. Короче говоря, паровоз. Наш герой, похожий тогда на колёсный самовар, появился на свет в 1803 году. Англичанин Тревитик обессмертил своё имя, а город Лондон получил первую в мире железную дорогу. У русских тогда были свои заботы. Оставалось ещё два года до того, как скажет Анна Павловна что-то о поместьях семьи Бонапарте, до Аустерлица оставалось два года. На полях Центральной Европы вскоре начнётся военное шевеление, окутываясь пороховым дымом, человечки в цветных мундирах поползут друг на друга, топча чужие посевы... Время шло. Паровозы совершенствовались, и всё же один из них был снабжён задними ногами, отталкивавшимися от земли. Знаменитая "Ракета" Стефенсона, похожая больше на пузатый бочонок появилась в тот год, когда Пушкин писал "Полтаву". На коротком пути между Петербургом и Царским Селом движение открылось в год смерти Пушкина. Итак, паровоз появился в России в 1837 - году этапном. В год смены литературной эпохи. Сначала он назывался пароходом - в знаменитом романсе Глинки. Романс написан на стихи Кукольника, найти которые можно только в нотных сборниках. "Дым столбом - кипит дымится Пароход... Пестрота, разгул, волненье, ожиданье, нетерпенье... Православный веселится наш народ..." Тут надо сказать, что спустя столетие текст, разумеется, был адаптирован и православность исчезла, но это предмет иного разговора. Дорога была чугунной, впрочем, в поэзии она уже стала железной. Железная дорога, папаша в пальто на красной подкладке, Петр Андреевич Клейнмехель, душенька... Конечно, Некрасов. В этом многократно читанном стихотворении, затверженном со школы, есть одна забавная особенность. На первый взгляд это заурядный разговор в пути - о жизни, такой же, как разговоры о жизни поэтов с книгопродавцами, некими гражданами и фининспекторами. Однако личности одного из собеседников, а именно - генерала в пальто на красной подкладке особенна тем, что был он "и в Риме, видел Святого Стефана, две ночи по Коллизею бродил...". У внимательного читателя этот пассаж вызывает восхищение чувствительными русскими генералами: ну одну ночь, быть может, подшофе, но две... Впрочем, это взгляд из двадцатого века, где иные генералы и иные средства перемещения. Нужно отвлечься от подвижного состава - вагонов и паровоза, чтобы сказать о железной (или чугунной) дороге вообще. Судьба литературы в России отлична от её европейской истории и история железной дороги не похожа на историю цивилизованного средства передвижения. Нет, Гюйсманс пишет о паровозах, как о женщинах: "А кстати, если взять самое, как считается, изысканное её творение, признанное всеми как самое что ни есть совершенное и оригинальное, - женщину; так разве же человек, в свой черёд, не создал существо хотя и одушевлённое искусственным образом, но равное ей по изяществу, и разве вообще сравнится какая-либо другая, во грехе зачатая и в муках рождённая, с блеском и прелестью двух красавиц машин - локомотивов Северной железной дороги! Одна машина - госпожа Крэмптон, прелестная звонкоголосая блондинка, длинная, тонкая, в сияющем медном корсете и с кошачьей грацией; белокурая щеголиха так и потрясает вас, когда, напрягая стальные мускулы и поводя боками в горячей испарине, приводит в движение огромные колесные круги и несётся, вся порыв, во главе скорого поезда и ветра! А другая - госпожа Энгерт, дородная, величественная смуглянка с глухим, хриплым зовом, коренастая, грузная, в чугунном платье; свирепая кобылица с растрёпанной гривой черного дыма, о шести низких парных колесах; так и задрожит под ней земля, когда с первобытной мощью, натужно, медленно она потащит за собой тяжелый хвост товарных вагонов! А вот природа, хоть и создала своих хрупких блондинок и крепких брюнеток, до подобной легкой грации и дикой мощи не возвысилась!". Однако отношение железной дороге в России особенное. Особый путь России вовсе не метафора, а 89 миллиметров, отличающих более широкую отечественную колею от остальной - европейской. Лесков в святочном рассказе "Жемчужное ожерелье" припоминал "характерное замечание покойного Писемского, который говорил, будто усматриваемое литературное оскудение прежде всего связано с размножением железных дорог, которые очень полезны торговле, но для художественной литературы вредны. "Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, - говорил Писемский, - и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и наблюдать ему нечего и некогда, - всё скользит..."". Это продолжение извечного спора о прогрессе - но в железнодорожный век. Однако раскроем "Дневник писателя": "Ах, как скучно праздно в вагоне сидеть, ну вот точь-в-точь так же, как скучно у нас на Руси без своего дела жить. Хоть и везут тебя, хоть и заботятся о тебе, хоть подчас даже так убаюкают, что и желать больше нечего, а всё-таки тоска, тоска и именно потому, что ничего не делаешь, потому что слишком о тебе заботятся, а ты сиди и жди, когда ещё довезут. Право, иной раз так бы и выскочил из вагона да сбоку подле машины на своих ногах побежал. Пусть выйдет хуже, пусть с непривычки устану, собьюсь, нужды нет! Зато сам, своими ногами иду, зато себе дело нашёл и сам его делаю, зато если случится, что столкнутся вагоны и полетят вверх ногами, так уж не буду сложа руки запертый сидеть, за чужую вину отвечать...". И в том самом, упомянутом выше стихотворении Кукольника, написанном, кстати, в 1840 году - ""Нет, тайная дума быстрее летит, и сердце, мгновенья считая, стучит. Коварные думы мелькают дорогой и шепчешь невольно: "О Боже, как долго!". Между прочим, длина железнодорожного пути между Санкт-Петербургом и Царским Селом, о которой пишет Кукольник, составляет 26,7 километров. Но дорог всё больше и больше, они ветвятся, как крона гигантского дерева. Вот и садятся пассажиры - один напротив другого, едут сутки, вторые. - Позвольте рассказать вам историю... Я вот жену убил, а у вас что нового? Качается вагон, проводник зажигает свечи. Пульмановские вагоны придумают ещё не скоро. Пока пассажиры приговорены к бессоннице и взгляду в упор, приговорены к ночному разговору. Извините, если кого обидел. (5 Comments |Comment on this)
12:39 am	История про приход и уход (XXIX) За время нашего отсутствия в Астапово приехал молодой Толстой из Ясной Поляны. Он несколько насторожённо озирался - да и кто бы не насторожился бы, приехав на место смерти своего предка, с которым связана вся твоя жизнь. Уж мы-то, люди циничные и озабоченные красотой слова вдруг ощутили что-то гнетущее в этом месте. Мы повели неспешный разговор. Толстой, кажется, не хотел иметь тут никакого филиала своего  Яснополянского музея, и даже не был ни разу в Астапово прежде. Но при всей этой отстранённости, его так его начало крутить, что, дойдя до станции, он даже отказался глядеть на дом начальника, где умер его пращур. Потом, выпив водки, он даже собрался погулять, но я предупредил его о том, что местные жители недоброжелательны. Однако ж, он был готов рискнуть - так как был открыт людям и улыбался. Со страхом я подумал о символике. Это было бы действительно символично: правнук Толстого погибающий от рук жителей посёлка Лев Толстой. Но Директор Музея быстро припёр дверь, никто к народу так и не вышел, и мы разошлись по номерам. Я дремал и думал о необходимости записывать жизнь. Сотни судеб вокруг меня - и все они уходят в дым, не дождавшись записи или запоминания. Исторический опыт всегда частный - стало мне интересно узнавать, что стало с людьми, которых я знал давным-давно. Это была своеобразная старина: ты ничего не думаешь об этих своих знакомцах, они выключены, но не исключены. Но вдруг внезапно узнаёшь совершённое ими, или несовершённое ими - тоже, их промахи и ошибки, неудачи и успехи, всё случившееся за эти годы пока мы с ними не виделись. Этих людей множество - они связаны друг с другом призрачными нитями знакомств и пересказов, вот один уже умер, и его смерть странно меняет меня - не то, чтобы мир стал пуст для меня, а вот его сюжет пошёл совсем иначе. Другой уехал навсегда, третий нажил состояние - всё это сюжеты, в которых я странным и незначительным образом принял участие. Семья это совсем иное, там исторический опыт сам лезет мне в руки. Вот опыт брата моего деда, что, недоучившись на математическом пошёл бомбить с аэропланов кайзера, потом, натурально, прибился к белым. Пытался переквалифицироваться в управдомы, но пять языков, из них два мёртвых, накладывают на человека свою печать - его ждала судьба, сватанная для Канта, три года в Соловках, ссылка. Потом он отказался вернуться, его замучило всё и достало. Что ему, зачем - он жил в Череповце. Его сестра не оставила писем, а её дневники ушли в пепел перед смертью. Я, впрочем, нашёл несколько тетрадей, завалившихся за книги. Бывшая смолянка писала по-французски, и я выучил чужой язык, чтобы прочитать уцелевшее. Там оказалось скучное перечисление врачей и фенологические зарисовки. В Смольном она, кстати, получила шифр - золотой вензель в отличие. А потом, в другое, изменённое время, сделала из него себе золотые зубы. Так, императорский вензель пережёвывал гречневую кашу, а время длилось.  Судьбы переплетены прихотливо - она вышла замуж за сына Очень Знаменитого человека, соратника вождя. Тогда, впрочем, он был ещё и народным героем, а теперь уж нет. Теперь даже переименовали улицы, площади и станцию метро, что были названы в его честь. Его расстреляли в Гражданскую войну на 207 версте, между станциями Ахча-Куйма и Перевал. И хотя про него сочинили сотни стихотворений и, как минимум, две поэмы, мне одна радость - сейчас я сижу под его портретом и портретом его сына. Эти портреты красивы, и достались мне как вымороченное имущество. А её муж, что носил в петлицах шеренгу ромбов, умер в 1936-ом. Своей смертью, если смерть может быть чьей-то собственностью. Люди в родне были разные и интересные. На мою жизнь влияния они не оказали. Всё это - портреты, письма и жухлые красные корочки удостоверений, я потом нашёл как какую-то джуманджу в песке. Откопал, обтёр песок и пыль. Пыли было много. Моя действительность страшнее литературной, потому как почти литература. Всё дело в том, что эти истории - как порванные банкноты, которые раздают шпионам для пароля. Но один шпион - пойман, а другой мёрзнет на ветру у памятника или давно впарил славянский шкаф на "Сотбис". Я, знающий номера обеих половин, оказался кем-то вроде главы разведки, что никогда не комментирует членство пойманных и мемуары отщепенцев. Никто из них не писал, впрочем, ничего. Письма их суконны и унылы, потом, будто доисторическое зверьё тупиковой ветви, они выродились в открытки. И о них помню один я. Но знание моё нечётко и зыбко - оно валилось в сон, как убитый дневной солдат. Извините, если кого обидел. (3 Comments |Comment on this)
Sunday, February 7th, 2010
7:54 pm	История про томление . Что-то томление у меня в душе. Испытал я печаль и одиночество - не сделать ли мне, одним словом, бигос? (В этот момент я ещё про питерских вспомнил) Отчего ж не сделать? Неприменно сделать. Пойду в лабаз. Извините, если кого обидел. (14 Comments |Comment on this)
2:45 am	История про вопросы и ответы Что-то стал я неинтересен человечеству - и то правда, перестали меня спрашивать. Впрочем, я вот про что расскажу - про напрасную любовь.  Иногда меня хвалят - а ведь кому не станет приятно, когда тебя хвалят, даже если похвалы ординарны и не стоят денег. Хочется ведь любви, что ж тут такого. Правда, бывает и по-другому. Однажды я был на одном мероприятии. Я зачитал свой доклад и принялся бездельничать. И тут, на какой-то презентации непонятно чего встретил давнего знакомого, что  был аккуратно коротко стрижен, одет в хороший пиджак и обладал волевым лицом наёмного убийцы. В баре он попросил у меня денег, и я дал - не глядя, не задумываясь, чтобы не прерывать разговора с телевизионной девушкой. Всё равно - был он абсолютно пьян. Но оказалось, что три дня напролёт он слонялся и кричал по всем углам и коридорам: "Березин - клёвый чувак, все - говно, Р - говно, Г. - говно..., а вот Березин - не ...., он клёвый! Реальный профессионал, чо? Я люблю Березина!". И так сто тридцать пять раз, граждане судьи! Ничего не помогало. Он пытался обниматься со мной в коридорах, бросался ко мне в баре, стучал в дверь... Он испортил мне отношения с Р. и Г., отпугнул трёх нимфеток и  девушку с телевидения. И то я не испытываю к нему ненависти. Это ведь он не со зла. И, может, он вестник других, добрых новостей. Извините, если кого обидел. (9 Comments |Comment on this)
Saturday, February 6th, 2010
11:46 pm	История про приход и уход (XXVIII) Но сидеть в Астапове в пустой и страшный день юбилейного умирания нам не хотелось. Мы добрались до монастыря в Скопине. Скопинский монастырь был пуст. Несмотря на зимнее время, там что-то штукатурили. Рядом, где-то за холмом, находилось место археологической экспедиции, той, что наша нечто, перетягивавшее  место Куликовской битвы сюда.. Но я не судья был этой исторической географии. Да и Краевед, бежал впереди меня, толстяка, зигзагом - как сеттер. Мысли мои бежали не зигзагом, а  зигзангом.  В голове  у меня был сумбур вместо музыки - гамадрилы и британцы по небу летят вместе с кавалерист-девицей. Жизнь моя пошла в географии -  и всё оттого, что я мало знал о русской истории раньше Петра. Краевед рассказывал мне о русском Золотом веке. Золотой век русской истории штука странная. Вот в первом Риме был, может, какой век, а потом пришёл Одоакр и всё порушилось. После этого ещё Боэций писал - и ничего. А у нас в самый угрюмый век (впрочем, у нас все такие), скажем, в тринадцатом веке бабы тоже детей рожали, Рублёв был и много разного. Только теперь это всё на несколько витков спирали бесчеловечнее. В том-то всё и дело, что всё равномерно беспросветно. И вдруг я подумал о реставраторах. Ещё, например, я уверился, что надо отнять деньги у реставраторов. Ничего реставрировать не нужно. Извините, если кого обидел. (9 Comments |Comment on this)
5:40 am	История про приход и уход (XXVII) Как известно - одной из самых известных перевранных во всём цитат стало известное выражение о патриотизме, как о последнем прибежище негодяя. Множится загадочное употребление неверного авторства и странные трактовки этой фразы: "... по известной формуле Сэмюэла Джонсона и Льва Толстого, "последнее прибежище негодяев", "Великий русский писатель Л. Н. Толстой однажды сказал, что патриотизм-последнее прибежище негодяев". "В последние годы чуть не каждую неделю в какой-нибудь из газет или телевизионных программ повторяется одно из любимых изречений Льва Николаевича Толстого: "Патриотизм - последнее прибежище негодяя". Авторство принадлежит не ему, но именно огромный авторитет Льва Николаевича обеспечил афоризму популярность и непререкаемость… Но Толстой писал именно о патриотизме. А великий мастер языка всегда говорил именно то, что хотел сказать", "Мне кажется, нет смысла для душевного спокойствия приглаживать мысль Льва Николаевича - гораздо важней ее понять". Это выражение приписывают даже Черчиллю! А вот что говорит Никита Михалков: "Правозащитник г-н Ковалев говорит с экрана телевизора (НТВ), ссылаясь на Толстого, будто тот назвал патриотизм последним прибежищем негодяя. Но только это не его фраза, - опубликована она в книге "Круг чтения" и принадлежит английскому писателю-консерватору XVIII века Самуэлю Джексону, и смысл ее прямо противоположный: даже для последнего негодяя патриотизм является последним прибежищем".  Однажды Толстой писал что-то похожее в статье "О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии": Патриотизм, в самом простом, ясном и несомненном значении своем, есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых - отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так оно и проповедуется везде, где проповедуется патриотизм. Патриотизм есть рабство". Но Толстой действительно не говорил и не писал слов о прибежище. Они действительно принадлежат англичанину Джонсону и были напечатаны со ссылкой на автора в толстовском "Круге чтения" за 1905 год. Кто именно, сам ли Толстой включил изречение Джонсона в книгу или её редакторы - неизвестно. Правда, говорят, что потом он сам выкинул этот афоризм - видимо, осознавая его неоднозначность, и в сборниках "На каждый день" и "Путь жизни", изданных десять лет спустя, этого афоризма уже нет. Да в знаменитой статье "Патриот" Джонсона нет этой фразы, а её суть именно в обличении ложного патриотизма - Британия в сложном положении, а негодяи, прикрывающиеся "патриотизмом", могут ввергнуть её в войну, а в этот момент, пишет Джонсон, и без этой войны в стране царит ужас. Особый элемент путаницы вносит то, что под одним и тем же словом "патриотизм" в разное время понимали совершенно разные вещи. Джонсон пишет: "A patriot is <нрзб> А уже его биограф Босвел оговаривается: "Johnson suddenly uttered, <нрзб> : "Patriotism is the last refuge of a scoundrel". But let it be considered that <нрзб> А Босвел-то<нрзб> <нрзб> <нрзб> Но, и узнав эти подробности, многие люди не отказываются от собственных трактовок фразы про негодяев и патриотизм. Почему Толстой стал названным автором этой фразы? Да потому что и для давних и для современных граждан России Джонсон - абстракция, непонятная заморская зверушка. А вот Лев Толстой, как с ним кто не спорь, символ русской литературы, к которой сохранилось инерциальное уважение. Кого хочется иметь в качестве союзника в пикейно-жилетных спорах? Ответ очевиден - и коллективное бессознательное выпихивает бородатого писателя в центр круга. Двадцать лет назад, в середине восьмидесятых годов прошлого века, одни люди использовали афоризм Джонсона, низводя патриотизм любого рода до гадкого свойства недостойных людей. Это было время странной эйфории непослушания, и не менее странного противостояния "демократов" и "патриотов" - названия этих человеческих партий сейчас звучат даже как-то неловко. Теперь времена изменились - и в патриотизме ищется опора, происходит обратное движение политического поршня. Поэтому и говорят о том, что патриотизм может спасти даже закоренелого негодяя. Можно прочитать это иначе: есть патриотизм двух сортов - один для хороших людей, для дурных. Прочтений может быть масса. И всегда человек обосновывает своё допущение тем, что оно - во спасение. Теперь это не призыв правых или левых - это бессознательная мольба о сплочении, которая в слепоте хватается за попавшийся под руку лозунг. Можно придумать много способов прочтения любой, в том числе и этой громкой фразы - патриотизм это отвратительно. Патриотизм это хорошо. Патриотизм хорошо для негодяя, и плохо для хорошего человека. И - наоборот. Патриотизм - такая штука - куда повернёшь, туда и вышло. Вся эта неразбериха приводит нас к мысли к возрастанию нашей ответственности за высказывание в современном мире. Мире, где самые известные лозунги - это цитаты неточного смысла. ". Извините, если кого обидел. (10 Comments |Comment on this)
Thursday, February 4th, 2010
10:44 pm	История про приход и уход (XXVI) Ещё в Белёве спутники Толстого "не решили ничего и взяли билеты до Волова. За Горбачевом опять советовались и остановились на Новочеркасске. Там у племянницы Л. Н. отдохнуть несколько дней и решить, куда окончательно направить путь — на Кавказ, или, раздобыв для нас, сопровождающих Л. Н., паспорта («У вас у всех виды, а я буду вашей прислугой без вида», — сказал Л. Н.), поехать в Болгарию или в Грецию. Л. Н. намечал обе эти страны, предполагая, что там его не знают. Он не помнил или не знал, как он известен и в Болгарии. Ни на одном языке в мире, не исключая английского, чешского, нет столько переводов последних писаний Л. Н., как на болгарском. Но никто из нас тогда и не думал объяснять Л. Н., что ему скрыться надолго нигде нельзя". Они, как пишет Маковицкий, ехали рязанской равниной. Городки редко попадались да не у самой линии железной дороги. Данков — в двух верстах. Раненбург тоже вроде того. Они советовали доехать до Козлова. Толстой умирает утром 7 ноября по старому стилю.   В 6.35 31 октября Толстой спускается с поезда в Астапово, а ровно через неделю, в 6.05 седьмого числа доктор регистрирует последний вздох.  Жену его так и не пускают к нему. Маковицкий пишет: "В 5.20 вошла Софья Андреевна, сидела в трех шагах от кровати, шепталась с Усовым, который сидел слева от нее.Между нею и кроватью стояли Никитин и я. Если бы Л. Н. очнулся и она хотела бы подойти, мы загородили бы путь. Побыла минут восемь, поцеловала темя Л. Н., потом ее увели". Фото: С. А. Толстая у окна комнаты дома И. И. Озолина, где лежит больной Толстой  Астапово, 3-6 ноября 1910 г. Кадр из документального фильма фирмы бр. Пате. Извините, если кого обидел. (6 Comments |Comment on this)
1:00 am	История про приход и уход (XXV) Мы въехали в Астапово, как больной на своей каталке в операционную - полные тревожных ожиданий. Тут всё просто - если станешь шаг за шагом повторять чужой смертный путь, то немудрено самим отдать в итоге концы. Впрочем, въехали на самом деле в посёлок Лев Толстой, центр Левтолстовского района. Писали название по-разному, то вместе, то слитно, а то и через дефис. Был поздний вечер и мы, устроившись в старой гостинице, сразу повались спать. Толстого сняли с поезда в 6.35 и отвели в домик начальника станции. Об этом пишет Олеша: "Начальника станции, в комнате и на постели которого умер Лев Толстой, звали - Озолин. Он после того, что случилось, стал толстовцем, потом застрелился. Какая поразительная судьба! Представьте себе, вы спокойно живете в своем доме, в кругу семьи, заняты своим делом, не готовитесь ни к каким особенным событиям, и вдруг в один прекрасный день к вам ни с того ни с сего входит Лев Толстой, с палкой, в армяке, - входит автор "Войны и мира", ложится на вашу кровать и через несколько дней умирает на ней. Есть от чего сбиться с пути и застрелиться". Впрочем? про Озолина говорили и другое - что он кончил свои дни в больнице для душевнобольных. Через год после того, как в его доме умер Толстой, с Озолиным случился инсульт, он три месяца пролежал в Пироговской больнице, оставил службу и уехал в Саратов. Другие биографы замечают, что Озолин в начале 1913 года умер там своей квартире. Легенды мутны и неточны, и их детальное рассмотрение ни к чему хорошему не приводит. Толстой был  бог. И довольно много людей относились к этому без удивления. Их удивляло, наоборот, что людям этого не ясно. Вот если к тебе приносят истекающего кровью Христа, и апостол попросит тебя не мешаться под ногами - что ты ответишь? Я - начальник станции, скажешь? Бывают, конечно, попытки - вот Маковецкий вспоминал, что Озолин - латыш, его жена - саратовская немка. Я просил начальника станции взять отпуск и перебраться с семьей куда-нибудь. Нужен воздух, тишина, место для нас, ходящих за Л. Н. Но ему, и особенно его жене это показалось до того неожиданным; покрутила головой: это невозможно". Жена - другое дело. Жёны всегда сомневаются в человеке, которого внесли в дом, разрушая хрупкое благополучие. Они чутки к будущему. Толстой умирал. Жизнь была устроена жестоко и мудро. Когда мы с Директором Музея вышли курить, то увидели, что на другой стороне стоит  что-то чёрное. Рядом стоял паровоз, в который можно было залезть На следующий день, я к совершенному изумлению, обнаружил в посёлке Лев Толстой Красную площадь. Это была настоящая Красная площадь, с красной зубчатой стеной. В эту стену были даже вмурованы какие-то таблички. На месте Мавзолея стоял зелёный танк "Иосиф Сталин - 3". Сказать, что астаповская Красная площадь меня поразила - ничего не сказать. Да и остальные сооружения этого города меня поразили. Рядом с химерической Красной площадью находилось кафе "Софья". Ну, конечно, Софья - как же ещё. Извините, если кого обидел. (9 Comments |Comment on this)
Tuesday, February 2nd, 2010
6:54 pm	История нынешнего дня Как там тень-то? Видел, али нет? Волнуюс. Извините, если кого обидел. (21 Comments |Comment on this)
Monday, February 1st, 2010
6:46 am	История про приход и уход (XXIV)  Мы подъезжали к Астапово, и, надо сказать, на душе у меня становилось всё тревожнее. День за днём я свыкался с этим последним путешествием Толстого, и неуютно мне было от приближающейся смерти  этого человека. Я записывал происходящее под слова Архитектора о том, что на самом деле мы всегда имеем дело не с книгами, а с настоящим путевыми журналами. Иначе говоря, русская литература, это бесконечные отчёты путешественников, к которым то подшивается новый лист, то, наоборот, безжалостно выдирается, для того, чтобы засунуть его в бутылку и кинуть по волнам (вариант - заложить в основание пирамиды из камней на перевале). Внимательный его слушатель, а я был внимательным слушателем и читателем, путешествующим вдоль каждой строки, понимал, что Архитектор сам пишет повествование в трёх томах. В первом у него тряслись в кибитках Карамзин и Пушкин, во втором - Гоголь ехал с ярмарки, а Толстой - сюда, в гиблое место. Третий, кажется, предполагал Чехова и был наполовину написан. Но всё равно Толстой всё время проникал в пространство Пушкина. Движения Льва по России сплетались с путешествиями Александра, причём не дожидаясь ни второго, не третьего тома. Книга Архитектора действительно напоминала переплетённый журнал русского путешественника. Текст, буквицы, чертежи и карты… Это была настоящая книга, в том утраченном ныне качестве, когда в ней едины слово, буквы и заставки, а так же рисунки (Архитектор, разумеется, иллюстрировал себя сам, и иллюстрации эти - карты, схемы, тонкая графика, отсылают к старинным книгам о странствиях, где на гравюрах были изображены координатная сетка, какой-то псоглавец, а так же схема навигационного инструмента, где каждая деталь помечена латинской литерой). Как-то, поймав меня за подглядыванием, ужением его текста через его же плечо, Архитектор сказал, что вообще важно, как рисовали наши предшественники, знаменитые писатели: - Гляди, вот, придя домой, на листе рукописи, как обычно, среди виньеток и зачеркиваний, Пушкин нарисовал портрет усопшего англичанина Георгия. Срисовал из книги. Портрет отличается от привычных пушкинских зарисовок: все они в профиль - этот в три четверти. Важное различие; во-первых, один этот поворот показывает, что рисунок сведён с образца, во-вторых, так в обычно "плоские" росчерки Александра характерным образом вторгается искомое нами пространство: поворачиваясь в три четверти, Байрон "отрывает" физиономию от листа, выставляет нос в воздух. Романтик Георгий оказывается "реалистическим" образом опространствлен. Пушкин, стремясь подчеркнуть это выставление бумажного героя вон из страницы, наводит на нём светотень, причём не просто штрихует лоб и щеки Байрону по кругу, но различает грани на лице героя. Пушкину удается "архитектурный" рисунок (специалисты меня поймут). И, хотя линии его медленны, видно, что руку вёдет не мысль Александра, но желание совпасть с образцом, гравированным портретом из томика Байрона, все же общее впечатление - изъятия героя из бумаги на свет божий - остается. Пушкин сам себя извлекает из бумаги в мир больший. Он пишет, отбрасывая тесные, непоместительные отрывки, бракуя сцену за сценой именно из-за их ощутимой неполноты, "вырезает" из себя прежнего и "плоского" вещь, прежде не виданную: текст в пространстве. Рисовал Александр хорошо; и без этих предположений Байрон в три четверти легко мог у него получиться... Я, впрочем, и без него знал, что все хорошие путешественники были хорошими рисовальщиками. Так повелось ещё с тех пор, когда не существовало фотографии, и рисунок в путевом журнале был одним из главных свидетельств о том, как устроен мир за горизонтом. В больших экспедициях и вовсе по штату полагался художник - для зарисовывания окружающего пространства, обжитого или нет - не важно. Но это что - зарисовывание слова иногда даёт удивительные результаты - у Архитектора был, к примеру, удивительный рисунок с разъяснениями. На нём была изображена Наташа Ростова, приготовившаяся взлететь - и Архитектор, стедуя тексту Толстого, старательно и внимательно, будто составляя главу для анатомического атласа "Человек летающий", зафиксировал позы и объяснял на полях стремительным почерком, как и на что это похоже. Извините, если кого обидел. (2 Comments |Comment on this)
Sunday, January 31st, 2010
12:23 am	История про приход и уход (XXIII) ...Мы остановились в каком-то неизвестном городе. Такое бывает - вроде и вдоль дороги что-то написано на щитах, есть и карта, и книги с указаниями, а оказывается, что попал ты в заколдованное место. Вот минул пост ГАИ и низенький дубовый лес. Промеж деревьев вьется трасса  и выходит в поле. Кажись, та самая. Выехали и на поле - место точь-в-точь вчерашнее: вон и фабрика игрушек торчит; но продмага не видно. "Нет, это не то место. То, стало быть, подалее; нужно, видно, поворотить к продмагу!" Поворотишь назад, взвизгнут тормоза - продмаг видно, а фабрики игрушек нет! Опять поворотишь поближе к фабрике игрушек - продмаг спрятался. Начнёт накрапывать дождик. Подъедешь снова к продмагу - фабрика игрушек пропала; к фабрике игрушек - продмаг пропал. Вот так было и теперь - всё у нас было, а вот имя города провалилось куда-то между колёс. Мелькнули какие-то изоляторы, лес мачт электропередачи и мы очутились в сером промышленном городке. Краевед сразу же нахмурился. Он знал этот городок, и как-то ничего хорошего в нём с ним не случилось. Хорошего не случилось. А вот дурное случилось. Он вёл тут какую-то экскурсию, и вот… Впрочем, недоговорив, он махнул рукой и отказался рассказывать дальше. Мы с Директором Музея переглянулись и достали фляжки. Он пил мой коньяк,  а я - его. Так мы боролись с экономией, переходящей в жадность. - Без фанатизма, - напомнил он. Это означало "по сто пятьдесят". Так и вышло. Фанатизм был нам чужд. Оказалось, что мы давно сидим в садике, а на нас смотрят странные существа, выстроенные в шеренгу. Эти лица, кстати, узнаёт всякий мой сверстник - причём узнаёт именно вместе. Порознь их не узнать. ( Дальше... ) (24 Comments |Comment on this)
Saturday, January 30th, 2010
3:08 am	История про приход и уход (XXII) И вот мы приехали на Куликово поле - самое ухоженное поле в России. Однако ж было непонятно, то ли это поле. Директор Музея утверждал, что под Скопиным есть какое-то другое поле, а насчёт этого всё спорили и спорили. Одни утверждали, что поле настоящее, просто все железяки утащили местные жители и участники сражения, другие - что поле фальшивое, ибо в иных местах всё же что-то оставалось. Иные горячились, и говорили, что река меняет русло, а им возражали, что не настолько. Краевед прогуливался с Архитектором и до меня доносились обрывки их разговора. Говорили они о заблудившихся армиях и Олеге Рязанском. Об Олеге, что по словам Архитектора, проскочившем ось, соединяющую Мамая и Дмитрия и сблизившегося с Ягайло. Потом Архитектор заговорил о полях сражений вообще, а поскольку мы всё-таки, были толстознатцами, об Аустерлице. Это далёкое место сопрягалось у него с цифрой "ноль". 0 выходил Аустерлицем, то есть, большой дыркой. Это была давняя тема, и я вспомнил, как сам пересказал ему непроверенную историю про гимн Моравии. Дело в том, что в старинные советские времена гимн Чехословакии состоял из двух частей - сначала играли гимн Чехии, а затем, через паузу - гимн Словакии. Так вот эта пауза в обиходе звалась "гимн Моравии". Гимн Моравии был нулём, дыркой в звучании. Но они ушли, и голоса их летели над Куликовым полем уже мимо меня. Я стоял у чугунного стопа, поставленного Нечаевым-Мальцевым и пыхтел трубкой. Дым уносился вдаль и исчезал. Мне нравилось, что я был похож на полководца, однако ж надо было думать о Толстом. Всё же мы ехали путём толстого, а не посмотреть на места боевой славы. У Толстого есть дидактическая сказка с длинным названием "Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Маланье, и о старом дьяволе и трех чертенятах". В этой сказке, в сюжет и финал которой ясны из названия, есть следующий эпизод. Иван-дурак за своё непротивление злу стал царём и в своём царстве установил радостный закон непротивления. И вот "Пошёл тараканский царь войною. Собрал войско большое, ружья, пушки наладил, вышел на границу, стая в Иванове царство входить. Пришли к Ивану и говорят: - На нас тараканский царь войной идёт. - Ну что ж, - говорит, - пускай идёт. Перешёл тараканский царь с войском границу, послал передовых разыскивать Иванове войско. Искали, искали - нет войска. Ждать-пождать - не окажется ли где? И слуха нет про войско, не с кем воевать. Послал тараканский царь захватить деревни. Пришли солдаты в одну деревню - выскочили дураки, дуры, смотрят на солдат, дивятся. Стали солдаты отбирать у дураков хлеб, скотину; дураки отдают, и никто не обороняется. Пошли солдаты в другую деревню - всё то же. Походили солдаты день, походили другой - везде всё то же; всё отдают - никто не обороняется и зовут к себе жить. - Коли вам, сердешные, - говорят, - на вашей стороне житье плохое, приходите к нам совсем жить. Походили, походили солдаты, видят - нет войска; а все народ живет, кормится и людей кормит, и не обороняется, и зовет к себе жить. Скучно стало солдатам, пришли к своему тараканскому царю. - Не можем мы, - говорят, - воевать, отведи нас в другое место; добро бы война была, а это что - как кисель резать. Не можем больше тут воевать. Рассердился тараканский царь, велел солдатам по всему царству пройти, разорить деревни, дома, хлеб сжечь, скотину перебить. - Не послушаете, - говорит, - моего приказа, всех, - говорит, - вас расказню. Испугались солдаты, начали по царскому указу делать. Стали дома, хлеб жечь, скотину бить. Все не обороняются дураки, только плачут. Плачут старики, плачут старухи, плачут малые ребята. - За что, - говорят, - вы нас обижаете? Зачем, - говорят, - вы добро дурно губите? Коли вам нужно, вы лучше себе берите. Гнусно стало солдатам. Не пошли дальше, и все войско разбежалось". Всё хорошо в этой истории, кроме её последнего предложения. Что делают солдаты чужих армий в разных странах хорошо показал ХХ век и не опровергает ХХI. Потом, конечно, Иван-дурак расправляется не только с басурманскими армиями, но и с чёртом и всеми его родственниками. Это всё мне ужасно печально, потому Толстой это всё писал совершенно серьёзно, с глубокой верой, что так и будет. Но каждый раз, несмотря на исторический опыт, хочется потерпеть чуть-чуть дольше - вдруг оно образуется. Вдруг звериные зрачки снова станут человеческими. Другое дело, что есть иная известную историю про Льва Толстого. В Ясной поляну к нему приехал некий человек, чтобы выразить писателю собственное несогласие с теорией непротивления злу. Этот диалог протекал так. Человек приставал к Толстому с тем, что, вот если на него нападёт тигр, как в этом случае он будет следовать непротивлением злу насилием? - Помилуйте, где же здесь возьмётся тигр? - отвечал Толстой. - Ну, представьте себе тигра… - Да откуда же возьмётся в Тульской губернии тигр?… И так до бесконечности. Тут то же самое - ясно, что часто в разговорах нам подсовывают абстрактные вопросы, идущие не от жизни, а от умствования. Всё это умствования. Нету никаких тигров и не было. Нигде. Устрицы на Руси - особая статья. Отношение к ним насторожённое. Собакевич давно и навсегда прав тем, что устриц в рот не брал, ибо знал, на что они похожи. В устричном вагоне возили мёртвого Чехова - потому что других холодильников не придумали. Устрицы щёлкают своими крышками на всех значимых страницах русской литературы. Вот сцена, достойная постмодернистского романа: обжора приходит жрать устриц и беседует с татарином-официантом о каше а ля рюсс, супе с кореньями… - Да хороши ли устрицы? - спрашивают у татарина. Отвечают, что есть Фленсбургские, а остендских нет, но вот эти - только вчера получены. И вот уже волокут устриц с вином, чтобы сдирать с перламутровой раковины хлюпающее и мокрое. Тьфу, пропасть, думает герой, что мечтает о каше и хлебе, не зря подозревая в устрицах разврат и падение. Ну а уж в людях, что собрались их прикончить - страшный особый трибунал Между тем устрицы проникли в нашу жизнь оборотным способом через недетскую сказку Кэрролла, где они слушали Усатого и Работящего на берегу. И куда не кинь: начнёшь рассуждать о непротивлении злу насилием, так через полчаса заметишь, что живо обсуждаешь со сверстниками порядок сборки-разборки автомата. Это проверено. Тем более смешно, что такое всегда случается неожиданно - и бывает сродни удивлению той сотрудницы тульского самоварного завода, что несла со службы детали, пытаясь дома собрать самовар, а получался то автомат, а то - пулемёт. Итак, из разговоров о ненасилии всё время выходит автомат непротивления злу Калашникова. Так с любыми рассуждениями о государственности, начиная с обсуждения монаха Филофея, что написал о том, что Москва - третий Рим. В этом у меня нет сомнений. Но только потом Филофей сказал, что четвёртому не бысти, а в этом у меня сомнения. Этот Рим уже образовался, а я как варвар взираю на него с высоких холмов. Совершенно непонятно, порушат ли храмы, и придут ли потом сарацины, моржи и Плотники. Одно несомненно - хорошо не будет. Будет - как с устрицами у Кэрролла. Как-то я ввязался в длинный и унылый разговор о войне и государствах. Незримо в этом разговоре я чувствовал себя дураком, и летели надо мной быстрые и рваные облака теории непротивления злу насилием. Ведь эту фразу рвут на части - "непротивление злу" совсем не то, что "непротивление злу насилием". Разговор тянулся дешёвым химическим леденцом - страны мешались с континентами, а дохлые правители с живыми. Не было в том разговоре счастья - я щёлкал клювом, как устрица, приговорённая к съедению - нет, щёлкал своей раковиной, а толку в этом не было никакого. ( Опять же, дальше... ) (5 Comments |Comment on this)
Friday, January 29th, 2010
11:30 pm	История про вопросник Ну, вот и я тоже там. Извините, если кого обидел. (1 Comment |Comment on this)
12:42 am	История про приход и уход (XXI) Так мы попали в город Богородицк, что был прекрасен. Он был прекрасен не только великой своей историей, но и мелкими её деталями. Иван Петрович Белкин, написав все свои повести, организовал тут санаторий "Красный шахтёр"скончался и похоронен в саду, разбитом ещё русским рукодельником Болотовым. Город этот - часть Петербурга, вынутая из северной столицы вместе с первым Бобринским, и аккуратно перенесённая, со всей приличествующей геометрией в сердце России, среди лесов и полей. Это пять лучей, расходящихся от смотровой площадки на крыше к окраинам. Но дело не только в этом. Это точка соединения цивилизаций. Нам указали гостиницу со смешным названием "Берёзка". Не берёзка было оно, да, в прочем, оказалось, что теперь она значится "У Махмуда". Не "У Махмуда" она была на самом деле, а называлась, скажем "Сияющий Кавказ". Это всё неважно. Первым делом я увидел объявление, что комната ля молитв за углом по коридору, и понял, что время рёзки" безвозвратно прошло. И то верно - в гостинице жили дальнобойщики неясных, странных восточных национальностей. До смотрел из окна, как они совершают свой удивительный танец, особый балет - разворачивая фуры так, чтобы они встали спинами, торец к торцу, чтобы невозможно было ночью открыть двери. Грохотали дизеля и тяжёлые грузовики выписывали удивительные траектории по чёрному ночному двору. Водители были нетрезвы, наглядно демонстрируя, что Коран запрещает пить сок перебродившего винограда, а вот про сок ректификационной колоны там ничего не сказано. Но вот Архитектор с Краеведом позвали меня ужинать и мы спустились в кафе. Меню было понятно - бараний суп да плов. Мы сидели и говорили о геополитике, пока Директор Музея не обратил внимание, что все сидящие в кафе пялятся в огромный телевизор под потолком. Там, на телевизоре с грохотом летел в режиме реального времени вертолёт с мёртвым Арафатом. Грохот арабского ротора мешался с шумом моторов со двора. Никто из дальнобойщиков не разговаривал, все смотрели вверх, а винтокрылый Арафат медленно плыл над чужой землёй.  </a> Извините, если кого обидел. (7 Comments |Comment on this)
Thursday, January 28th, 2010
7:07 pm	История про приход и уход (XX) Повесть Толстого была, как теперь говорят, полудокументальна. Впрочем, говорили, что она приукрашивает Хаджи-Мурата. Это неверно. Если внимательно читать Толстого, то понятно, что он не менее жесток, чем те солдаты, что говорят о нём. Он - разбойник, и на нём не только орден Шамиля, круглая бляха с арабскими письменами, но кровь тех людей, которых он мучил, не задумываясь о собственной жестокости. "Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат, уходил с семьей в горы, когда русские подходили к аулу. Вернувшись в свой аул, Садо нашел свою саклю разрушенной: крыша была продавлена, и дверь и столбы галерейки были сожжены, и внутренность огажена. Сын же его, тот красивый, с блестящими глазами мальчик, который восторженно смотрел на Хаджи-Мурата, был привезён мертвым к мечети на покрытой буркой лошади. Он был проткнут штыком в спину. Благообразная женщина, служившая, во время его посещения, Хаджи-Мурату, теперь, в разорванной на груди рубахе, открывавшей её старые, обвисшие груди, с распущенными волосами, стояла над сыном и царапала себе в кровь лицо и, не переставая, выла. Садо с киркой и лопатой ушел с родными копать могилу сыну. Старик дед сидел у стены разваленной сакли и, строгая палочку, тупо смотрел перед собой. Он только что вернулся со своего пчельника. Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все ульи с пчелами. Вой женщин слышался во всех домах и на площади, куда были привезены ещё два тела. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать. Взрослые дети не играли, а испуганными глазами смотрели на старших. Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать с него. Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал её. Старики хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали своё положение. О ненависти к русским никто не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством как чувство самосохранения. Перед жителями стоял выбор: оставаться на местах и восстановить с страшными усилиями все с таким трудом заведенное и так легко и бессмысленно уничтоженное, ожидая всякую минуту повторения того же, или, противно религиозному закону и чувству отвращения и презрения к русским, покориться им. Старики помолились и единогласно решили послать к Шамилю послов, прося его о помощи, и тотчас же принялись за восстановление нарушенного". Это одна из самых расхожих цитат - её цитировали все, со всех сторон литературного фронта, с флангов и тылы, её цитировали, чтобы доказать совершенно разные суждения и подпереть их Толстым. Эта картина войны создана не только Толстым. В ином смысле она создана теми же солдатами, что справедливо полагали Хаджи-Мурата разбойником. Кстати, на стороне Шамиля билось несколько сотен русских старообрядцев. История мешала людей как карты в колоде. И их объединяла не кровь происхождения, а пролитая кровь. Высота в 2352 м, иначе называемая Гуниб остальному миру известна мало, но география всегда определяет политику. На картах Дагестана, тех, где есть ещё Грозненская область, под Хунзахом стоит будто печать буква "Ф", часть надписи "РСФСР". От границы Дагестана до Грозного - тридцать километров, до Гуниба - сто двадцать - сто тридцать. География живёт рядом с историей, но, говоря о старых и новых руслах, обезвоживании и паводках география не описывает реки крови, а именно пролитая кровь всегда подкрашивает историю. История навсегда обручена с политикой. Они живут неравным браком, насильственным, но прочным. Ничего в этой истории не похоже ни на какой иной исторический период. Похожи только человеческие чувства. Фраза "Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие, и стрелять по укреплению" может описывать любую из кавказских войн. Похоже только это. Похожи только некоторые слова, потому что есть у Толстого и милиционеры, которые ловят сбежавшего Хаджи-Мурата и тыкают кинжалами и шашками в его уже мёртвое тело. Сходство географии не так важно, как сходство человеческих переживаний. Мать плачет о сыне одинаково солёными слезами, будь он замучен в плену или раздавлен русским танком. Мёртвые старухи видят одинаковое небо одинаковыми пустыми глазами - косоварские и сербские, чеченские и курдские, они видят одно и тоже небо, мало похожее на небо Аустерлица. И дом горит одинаково, какая бы бомба в него не попала, американская или русская. Убитые дети теряют национальность. Участники этнической войны слишком быстро становятся неотличимы, деление на правых и виноватых исчезает. В этом бессмысленность и ужас войны, и в том, что всё в ней делают одни и те же хорошие люди, на время думая о других людях как о крысах и ядовитых пауках. Теперь надо сказать о том, что происходило с Хаджи-Муратом, после того, как его бритая голова перестала хватать ртом воздух. Отрезанную голову отправили наместнику Воронцову. Затем она попала в военно-медицинскую академию. Есть такой термин "краниологическая коллекция". Это - собрание черепов. В нём жил Хаджи-Мурат без войны, в окружении таких же безглазых людей, лишённых туловищ. На его черепе уже были арабские и русские письмена, подтверждавшие происхождение. В год смерти Сталина, хотя эти события вряд ли связаны, его передали в Кунсткамеру. Там он лежит где-то рядом с черепом Миклухо-Маклая. Тому, правда, отрезали голову, вернее, отделили череп от скелета спустя много лет после смерти, согласно завещанию самого Миклухо-Маклая. И вряд ли кого удивляло это соседство. Черепа тоже теряют свою национальность, и Хаджи-Мурату было всё равно. "Больше он ничего уже не чувствовал". Потом эту голову лепили заново, заново создавая уши и губы. Это называется - реконструкция по Герасимову. Хоронить этот череп трудно. Вообще формально трудно закопать в землю музейный экспонат. Непонятно также, где это сделать. Могила Хаджи-Мурата неизвестна. О ней спорят, как спорили греческие города о Гомере. Он действительно превратился в татарник, на котором есть розовый отсвет крови. А пока мы курили перед машиной, наблюдая, как тьма наваливается на окружающую нас местность. Скрывались от нас мальцевские стаканы и шуховская башня - метафора водки и радиовремени. Извините, если кого обидел. (6 Comments |Comment on this)
Wednesday, January 27th, 2010
11:39 pm	История про приход и уход (XIX) Непростое место Полибино знаменито шуховской башней и полуразрушенным дворцом. Название, впрочем, осталось от стольника Полибина, а дворец-усадьба от Нечаевых-Мальцевых. Башня стоит там с того времени, как её, собранную и установленную уже в Нижнем, купили там, и перевезли с берегов Волги на правый берег Дона. Год 1898 - инженер Шухов уже знаменит, Николай Второй уже на троне, а РСДРП съехалась на свой первый съезд в Минск. Вокруг дворца и башни стояли какие-то непонятные домики, и кто-то шёпотом пояснил нам, что это беженцы с Кавказа. Беженцев, впрочем, видно не было. Между домиков бродили несколько подростков, один из которых тут же показал нам нож. Мы показали ему, что смогли - гаечный ключ и монтировку, а потом продолжили осмотр. Дворец был прекрасен - с первого взгляда можно было поверить, что его действительно проектировал Баженов. Однако всё мало-мальски ценное было из него вытащено. Уцелели лишь чугунные украшения, решётки, ступени и столбики - да и то, потому что чугун с неохотой принимают в пунктах сбора металлического лома. Ну и колонны увести было невозможно - хотя, наверное, на чьей-нибудь даче они пригодились бы. Мы забрались внутрь и зашагали по битому кирпичу и крошке разоренных анфилад. Темнело, и становилось как-то нервно. И тут я увидел на стене чудесную надпись. Она была сделана русскими буквами, несколько кривовато - но самое интересное в ней был твёрдый знак в конце. На стене древней усадьбы было выведено "Здесь был Рашидъ". Человек, писавший это, забыл свой прошлый язык и имел смутные представления о русском. Это был странный гибрид - человека с Кавказа и Центральной России. Он чувствовал себя хозяином сказочного пространства с дворцом и марсианской башней и мог выразить свои чувства о будущем только в форме прошедшего времени. Я покрутил головой. Вот, значит, как. Есть такая история про толстовский ответ крестьянину о науке. Там было вполне себе сбывшееся пророчество: "Представим себе, что на острове живут тысячи семей, с трудом прокармливаясь земледельческим трудом, одна же семья владеет большей половиной острова и, пользуясь нуждой в земле остальных жителей, выстроила себе роскошный дом со всякими усовершенствованными приспособлениями, террасами, картинами, статуями, зеркалами, завела конюшни с дорогими лошадьми и всякого рода экипажами и автомобилями, вывела лучшей породы скот, развела фруктовые сады с теплицами, оранжереями, парк с беседками, прудами ,фонтанами, теннисом и всякими играми. Что будет со всеми этими прекрасными самими по себе предметами после того, как власть этой одной семьи над своими владениями уничтожится и тысячи семей, которые до этого кормились впроголодь на своей земле и работали на владельцев половины острова, получат в своё распоряжение дома, конюшни, лошадей, экипажи, скот, парк со всеми своими фонтанами, теннисом, оранжереями и теплицами? Как ни хороши и дом, и парк, и скот, и оранжереи, не могут все обитатели острова пользоваться всем этим. Дом слишком велик даже для школы и будет слишком дорог своей поддержкой и отоплением, скот даже для породы слишком тяжел для плохих коров жителей. Оранжереи, теплицы, беседки не нужны, так же как не нужны другие сосредоточенные в одном месте приспособления богатых владельцев. Всем жителям острова нужно совсем другое: нужны хорошие дороги, проведенная вода, отдельные сады, огороды, нужна только следующая ступень благосостояния для всех..." И правда, время показало, что из барского дома покрадено только трюмо, а уж дорог точно не появилось. Усадебный быт исчез навсегда, и та культура уже не вернется, сколько ни реставрируй заросшие травой руины. Одна надежда - на честного перед собой человека, на то добро, что живёт в нём, несмотря на страшную науку войн и революций. Есть такая иллюзия, что вступая в новый век, год, квартал, короче говоря, в новый отчётный период, мы начинаем жизнь набело. Люди частные используют для кормления этой иллюзии собственные дни рождения. Между тем, даты не значат вообще ничего. Течение жизни неразрывно, и в новый квартал, год или век мы вносим старое барахло. И вот, мы тащим этот кровавый скарб в начинающееся время, что кажется нам новым. Но я думал о неизвестном Рашиде с твёрдым знаком, поэтому и будет рассказана соответственная история. История о повторяющемся времени. Это история о человеке, превращённом в татарник. Как склонять его имя - понятно, да не вполне. Он кажется не существовавшим, а, между тем, имя его известно всем. Люди делятся на тех, для кого он герой литературный, и на тех, для кого он герой исторический. Или национальный. Его история похожа на историю Че Гевары. Та же, отрубленная для идентификации голова, та же символичность жизни. Толстой написал о нём повесть. Эта повесть писалась с 1896 по 1904 годы, но и в смертельной болезни Толстой наводил справки, заказывал книги и искал в них подробности. "Истинной молитвой Толстого является рукопись Хаджи-Мурата", говорил Шкловский. Он пишет также: "Великий человек был между империей Николая и возникающей деспотией Шамиля". Можно спорить о величии родившегося в Аварии, близ Хунзаха человека, но он уже превратился в татарник на краю поля. Поэтому говорят о величии литературного героя. Слова о Хаджи-Мурате, зажатом между Шамилём и Николаем на самом деле слова об обстоятельствах, когда не правы все. Когда календарь напоен жестокостью, и герой - одна из деталей это кровавого механизма. В последние годы двадцатого века, когда человечество суматошно подводит итоги, будто готовится перед кем-то отчитаться, инвентаризовать события, начинается лихорадочный поиск исторических аналогий. Толстой пишет не историю, а человеческие чувства. Он пишет о том месте, что стало Дагестаном, хотя в его повести есть и чеченцы. Но хуже нет спекуляции на классике, когда говорят, как оно, дескать, похоже. И когда снова начинают убивать, то все участники этого ищут похожих сюжетов. Между тем, Хаджи-Мурат не раз и не два переходил от одних к другим. Русские дали Хаджи-Мурату чин прапорщика милиции. Потом он был обвинён в измене и арестован. Бежал и присоединился к Шамилю. Русские были вытеснены в 1843 из Аварии, и этому способствовал именно Хаджи-Мурат, но при этом он всегда оставлял себе возможность манёвра. "Обладая личной отвагой и энергией, он в совершенстве овладел искусством войны в горах и стал одним из главных военных предводителей горцев в борьбе против царских колонизаторов" - вот как писали о нём. Череда кровавой междоусобицы была связана не только с русским присутствием. Это была страшная потасовка. После этого и произошла описываемая Толстым история. Уже семь лет, как не было в живых Хаджи-Мурата, когда "25 августа 1859 русские войска при содействии горцев Дагестана штурмом овладели Гунибом - последним оплотом Шамиля, а сам он был взят в плен. Разгром реакционного мюридизма, задержавшего на несколько десятилетий развитие Дагестана и ликвидация новой угрозы порабощения Дагестана феодальной отсталой Турцией способствовали развитию производительных сил страны, ускорили разложение патриархально-феодальных порядков, втянули Дагестан в новые, более высокие социально-экономические отношения". Шамиля отвезли в Петербург, он жил в Калуге, где мы только что были, и там испытывал на себе пристальный интерес местных дам. Через десять лет он умер на свободе, после паломничества в Мекку. Всё это написала череда историков, время от времени меняя оценки, чередуя цитаты в разном порядке, но за убитым давным-давно человеком стояли буквы, сложившиеся в слова, строчки и страницы Толстого. Извините, если кого обидел. (11 Comments |Comment on this)
Monday, January 25th, 2010
11:18 am	История про Татьянин день С праздником, дорогие друзья. Кстати, решил тут вывесит удостоверение. А то вон резус гоняет за медали и грамоты, а их вывешивали до Бабосюк, после, и присно. Я - что, рыжий? Я тоже хочу хвастаться. Так вот, лятех, кто понимает: Извините, если кого обидел. (34 Comments |Comment on this)